Михаил Бурляш – Другая жизнь. Мистика (страница 8)
Каждый из пассажиров катера вдруг увидел то, чего вокруг нас на самом деле не было и не могло быть. Подробности мы рассказали друг другу много позже, когда ступили на землю. А тогда все словно оцепенели от ужаса и нереальности происходящего.
Вокруг нас прямо на воде стояли мужчины. Много мужчин, человек тридцать или сорок. Все они были в грязной рабочей одежде, местами истлевшей и прогнившей. Кто-то держал в руках лопату, кто-то лом. По виду они были похожи на дорожных рабочих. Мужчины пристально смотрели на нас, и казалось, что их безжизненные глаза пронизывают насквозь, словно февральская метель.
Эта сцена до сих пор у меня в глазах. Сверкающее зеркало Невы, переходящее в тёмную полосу под мостом и мёртвые мужчины в грязных лохмотьях, окружившие катер с горсткой промокших напуганных людей.
Что было потом, помнится смутно. Кажется, страшно визжали женщины. То ли матерился, то ли выкрикивал молитвы капитан, лихорадочно выруливая из-под моста. Мгновение спустя струи дождя уже снова безжалостно стреляли в открытые части тела, приводя в чувство и отрезвляя. Через несколько минут мы причалили к набережной; в эту же минуту закончился и дождь.
Только потом я узнал, что при строительстве Литейного моста в глубинах Невы погибло несколько десятков землекопов.
Но вот что странно. Все желания, которые мы писали в ту ночь на вырванных из блокнота листках, сбылись. Во всяком случае, так утверждают участники этого странного происшествия. Не стану делать исключений и я. Моё желание ещё не сбылось, но жизнь моя с той ночи круто поменялась.
Судьба уверенно и неумолимо ведёт меня в том направлении, которое я задал ей однажды в мае, подсвечивая свои неловкие каракули экраном сотового телефона.
ЧАСТЬ 2. ИЗ ГЛУБИН ПРОШЛОГО
Предыстория Азазелло
В Москве вечерело, от плиты вкусно тянуло борщом. На окне колыхались тонкие желтые занавески.
– Миша, хватит дремать, иди ужинать, – позвал с кухни уютный голос.
Писатель неохотно потянулся в кресле. Отпускать героев новой книги не хотелось. Именно сейчас у него в голове шел оживленный разговор с главным персонажем. Один из тысяч споров, которые были и до, и после этого вечера. О человеческой природе, о любви, о свете. О тенях и их незримой роли в мироздании.
– Ты скоро? – в который раз позвала Елена Сергеевна. Ласковый голос жены перебило вялое дребезжание дверного звонка.
– Миша, тут к тебе товарищ…
На пороге стоял маленький, но необыкновенно широкоплечий человек, в котелке на ржаво-рыжих волосах, с некрасиво выпирающим нижним зубом.
– Позвольте представиться, – сказал он гнусаво, – Азазамов моя фамилия. Я к вам по личному поручению товарища Сталина!
Елена Сергеевна, стоявшая здесь же, вздрогнула и в испуге прислонилась к стене.
– Ох, и трудный народ эти женщины! И зачем именно меня послали по этому делу? Пусть бы ездил Берия, он обаятельный, – удрученно пробормотал Азазамов.
Повернувшись к Елене Сергеевне, он добавил насколько мог обходительно:
– Да не волнуйтесь Вы так, Иосиф Виссарионович с просьбой меня прислал…
Азазамов повернулся к писателю и продолжил бодро:
– Товарищ Сталин просил Вас написать пьесу о событиях его юности. О рабочей демонстрации в Батуме в марте 1902 года, о товарищах, о ссылке…
Писатель кашлянул и обреченно взмахнул рукой:
– Пройдемте в кабинет…
Через час, выпроводив Азазамова, они наконец-то сели ужинать. Уронив ложку в тарелку с борщом, писатель задумчиво сказал:
– Знаешь, пожалуй, я его добавлю в свиту к Воланду…
– Кого, Миша? – спросила Елена Сергеевна.
– Азазамова. Занятная личность. Типичный демон…
В тусклом свете сумерек желтые занавески казались бордовыми. Кто-то невидимый заглядывал сквозь них в небольшую кухню на Большой Садовой и задумчиво качал головой, придерживая нетерпеливого коня. Впереди были слава, любовь, гонения, взлеты, вечность, друзья и победы.
Вот только в какой последовательности всё это перемешать, Он ещё не решил…
Смерть Веры Холодной
Маленькой Верочке снится один и тот же сон.
То ли утренний, то ли вечерний сумрак, сани мчатся по заснеженной улице вдоль горящих керосиновых фонарей, в санях сидит она и кто-то ещё. Лошадь вдруг оступается и резко сдает в сторону, сани переворачиваются, и Верочка со всего размаха падает в сугроб, лицом в холодный снег, чувствуя, как её тащит по ледяной крупе тротуара. Потом холод сменяется жаром – она лежит в горячей постели, обливаясь потом, и мечется под тонким пледом в кружевном пододеяльнике. «Жарко, жарко», – стонет и ворочается Верочка во сне. Сон тягучий как густой сироп и всё никак не кончается.
Мама открывает форточку, в комнату тихонько заползает прохлада московской летней ночи и Верочка успокаивается. Ей снится, что жар спадает – внутри неё идет какая-то невидимая борьба, и жизнь потихоньку начинает побеждать. И тут в комнату, где она лежит, будто бы вносят шикарные белые лилии, потрясающе красивые воздушные цветы. От лилий идёт сладковатый аромат, заполняющий собой всю комнату, вытесняющий воздух, несущий смерть. Лилии отравлены, они здесь, чтобы убить её, понимает Верочка.
«Унесите цветы! Унесите цветы!» – кричит Верочка и просыпается в холодном поту.
Сон повторяется не каждую ночь, но слишком часто, чтобы отмахнуться от него как от нелепой ночной небылицы. События всегда следуют именно в таком порядке – холод снежного сугроба, жар больной постели и удушающий сладкий аромат лилий. Мать волнуется и прижимает к себе просыпающуюся Верочку, каждый раз чувствуя, как бешено колотится её маленькое сердечко.
В десятый день рождения мать повезла Веру с сестрами и няней в Нескучный сад. Гуляя по аллеям парка, девочки любовались клумбами и живыми скульптурами. Младшие девочки пищали от восторга, завидев шарманщика или продавца сладостей. Вера была в хорошем настроении, смеялась и дурачилась вместе с сёстрами. В какой-то момент они присели отдохнуть на лавку. Мать подозвала проходившего мимо торговца лимонадом и тянучками, и семейство устроило сладкий пикник. Увлеченная детьми, мать не сразу заметила странного господина, наблюдавшего за ними со стороны.
Прилично одетый седой старик в котелке и пенсне стоял напротив лавки и задумчиво разглядывал девочек. Мать метнула в него сердитый взгляд – не пристало незнакомцам так беспардонно глазеть на малышек. Почувствовав, что его обнаружили, незнакомец приподнял шляпу, слегка кивнул и сказал: – Простите моё навязчивое внимание, мадам, но у вас настолько необычные дети, что я не мог пройти мимо. Если позволите, я бы хотел посмотреть их ладони.
Женщина в негодовании вскочила со скамейки. «Был бы жив муж, сумасшедшие не смели бы со мной заговаривать», – с горечью пронеслось у неё в голове. Вслух же она сказала: – Как Вы смеете предлагать мне такое! Подите прочь, мы не нуждаемся в Вашем внимании. Девочки, пойдемте, – она стала собирать девчонок, не желая дольше оставаться в этом месте.
Вера вдруг посерьёзнела и сказала: – Мама, позволь мне. Пусть господин посмотрит мою руку, мне хочется знать.
И не дожидаясь ответа матери, протянула руку незнакомцу. Тот взял детскую ладошку в свою руку так бережно, как будто она была из хрусталя. Несколько секунд старик всматривался в ладонь девочки, пару раз переводя взгляд на её лицо. Сестры и мать с няней затихли, ожидая развязки.
Старик, наконец, отпустил руку Веры и сказал задумчиво:
– У тебя будет необыкновенная жизнь, малышка. Тебя будет видеть и любить вся Россия, даже тогда, когда тебя не будет на земле. Но когда тебе исполнится двадцать пять…
Он вдруг нахмурился и замолчал.
– Что? Что будет, когда мне исполнится двадцать пять? – у Веры сжалось сердце, как будто кто-то схватил его ледяной рукой. Но в эту секунду ей больше всего хотелось узнать, что собирался сказать странный господин в пенсне.
Он помедлил, но всё же ответил.
– Если ты сможешь пережить этот возраст, то будешь жить очень долго. Очень. Если сможешь… Извините, мадам.
Старик поклонился и быстрым шагом заковылял прочь. Мать перекрестила Веру и засобиралась домой.
С того дня кошмары девочке больше не снились.
*****
Когда Вере исполнилось 15, она увидела на сцене великую Комиссаржевскую и заболела театром. Зал следил за актрисой, затаив дыхание, а девушка так и вовсе как будто не дышала, не в силах оторвать глаз от изящной женской фигуры на сцене.
Дома взбудораженная спектаклем Вера никак не могла успокоиться, пересказывала матери и бабушке пьесу и изображала игру актеров. Изображала так, что обе женщины заворожено слушали, боясь пропустить малейшую интонацию. Ночью у неё вдруг резко подскочила температура, Вера проснулась и долго не могла уснуть, в каком-то полубреду повторяя реплики из спектакля, особенно запавшие ей в память. Утром мать вызвала семейного врача. Осмотрев Веру тот не нашел ничего пугающего, но счел необходимым пояснить взволнованным дамам: «Ваша девочка чересчур впечатлительна, а её организм слишком чуток к фантазиям. Ей нельзя слишком много читать и мечтать… А уж с театром будьте особенно осторожны!»
*****
В 1914 году Вера сыграла свою первую эпизодическую роль, а год спустя уже снималась в главных ролях. Кинематографические карьеры в немом кино делались быстро, но взлет Веры был стремительным даже по тогдашним меркам. Её имя будоражило зрителей, армия поклонников росла, и одним из них стал худосочный юноша с изысканной фамилией Вертинский, который привёз ей привет с фронта от мужа, да так и застрял в близком круге обожателей.