Михаил Бурляш – Другая жизнь. Мистика (страница 7)
В свете фонаря он читал вслух надписи на бирках: «выходной мундир адмирала Федора Апраксина», «шутовской кафтан князя Шаховского», «платье камер-фрейлины Марии Гамильтон»…
– А царских нету? – не отрываясь от вешалки, спросил чиновник.
– Никак нет, – на военный манер отозвался проводник, – царские хранятся в отдельном помещении, под сигнализацией.
Сановник с каким-то болезненным азартом продолжал разглядывать вещи. Ему казалось, что он трогает не сукно и шелк, а прикасается к истории. Петли, строчки, рукава, воротнички, обшлага, пуговицы, карманы, лифы и рюши помнили тепло своих хозяев, давно канувших в вечный мрак.
«
Его внимание привлёк украшенный золотым позументом широкий кафтан из красного сукна, пуговицы которого были инкрустированы крупными рубинами.
– «Охотничий кафтан адмиралтейца Александра Васильевича Кикина», – прочитал он вслух. – А кто он такой, Кикин?
– Первый начальник Адмиралтейства, кораблестроитель, дворянин, приближенный Петра Первого, – коротко пояснил гид.
– Шишка, значит, – заключил чиновник, – слушай, примерю-ка я его кафтан. Ты не против, дружище? Мне кажется, у меня с Кикиным один размерчик. Валентин, сделай пару фоток на телефон, – скомандовал он оробевшему в полумраке секретарю.
Не обращая внимания на сбивчивые протесты проводника, дальневосточный гость стал натягивать на себя кафтан. Когда его голова протиснулась через ворот, случилось нечто невероятное.
Сановник вдруг почувствовал сильный холод; ноги и руки его онемели и не слушались. Тело пронзила острая боль, и он закричал не своим голосом. Уши заполнил гул толпы, в которой кто-то ритмично выкрикивал: «Бей! Бей!» В глаза ударил свет, чуть привыкнув к которому он увидел над собой укутанное грязными облаками небо, и душа его замерла.
Он лежал на деревянном кресте, накрепко привязанный к нему и руками, и ногами; вроде бы рядом возвышались башни Кремля. Краем глаза он заметил на земле грязный снег, почти затоптанный ноющей толпой. Рядом с ним стояли два могучих мужика в длинных робах, у одного в руках была цепь, у другого четырёхугольный лом. Тот, который с ломом, повернулся, и чиновник с ужасом увидел у него на лице маску из сушеной овечьей морды.
Маска приблизилась, и в толпе кто-то снова закричал: «Бей! Бей! Бей!» Ничего не понимая, он завопил: «Пустите!» В ответ на его крик толпа ахнула и замерла. Овечья морда широко размахнулась и обрушила металлический лом на ногу обезумевшему чиновнику. Раздался хруст костей. Тело пронзила такая адская боль, что он завопил зверем, нечеловеческим усилием вырвал руку из кожаной петли и, схватившись за рубаху на груди, что есть сил рванул её…
– Что ж вы творите то?! – услышал он чей-то крик и увидел, что находится в полутемной дворцовой гардеробной, а рядом мечутся испуганные до полусмерти секретарь и служитель.
Чиновник хрипло дышал. В руке у него был красный кафтан Кикина, надорванный на груди. По подбородку текла кровь – он прокусил себе губу.
В себя он пришел только в машине, куда едва дошел с помощью секретаря. Нога нестерпимо болела; но ещё страшней была намертво впечатавшаяся в память картина с занесенным над ним ломом. Взволнованный сотрудник Эрмитажа что-то лопотал о том, что ценному экспонату нанесён непоправимый ущерб, а это скандал и уголовное преступление. Чиновник поморщился.
– Непоправима только смерть… Валентин, выдай ему на реставрацию, сколько скажет, – он перевёл тяжелый взгляд на этнографа. – Что случилось с этим Кикиным? Он плохо кончил?
– Его четвертовали, – коротко ответил музейщик.
– За что?
– За казнокрадство и взятки. И за поддержку царевича Алексея, который хотел Петра свергнуть…
По телу чиновника пробежала нервная дрожь.
– Слушай, ты. Никому ни слова! Не в твоих интересах…
Машина представительского класса остановилась на перекрестке, высадив одного пассажира, и поехала дальше, мигнув задними огнями, мгновенно растворившимися во тьме Питерской ночи…
Полгода спустя страну потрясла новость об аресте крупного дальневосточного чиновника. Говорили, что он воровал настолько беспардонно, что когда дошло до Кремля, там поразились его бесстыдству и решили-таки наказать. Чтоб другим неповадно было.
Вот только на Руси испокон веков ни казни, ни наказания чиновников честными не делали. Хоть при Петре, хоть при другой какой власти.
Полночь. Гроза. Петербург
Майские грозы – обычное явление в России. Небо полыхает, ливень идёт стеной, умывая землю от весенней грязи; совсем ещё свежая листва трепещет и мельтешит под скоротечной бомбардировкой капель, освежая свою не успевшую ещё запылиться зелень. Грозы в мае налетают всегда внезапно и как будто ниоткуда.
В Питере майские грозы скоротечны, как и везде, вот только случаются чаще, в особенности в конце мая. И если уж попал здесь в грозу, то не спасут ни плащ, ни зонт – только серьёзное укрытие, вроде машины или дома.
Однажды попал в грозовую переделку и я. И что самое неприятное – находился я в этот момент в самом не приспособленном под «убежище» месте. А именно в катере, тихонько курсирующем по ночным питерским каналам.
Компания собралась небольшая – обнимающаяся юная парочка, дама средних лет с чеховским выражением лица (но без собачки), седобородый капитан – хозяин катера, одна малоизвестная тогда актриса, ныне блистающая в нескольких раскрученных сериалах и я, ваш покорный слуга.
Надвигающуюся грозу никто из нас не заметил, поскольку все были увлечены разговорами, видами ночных набережных и сияющих огнями дворцов. Ну и, не буду скрывать, бутылкой шампанского, уже далеко не первой.
Время близилось к полуночи, когда я вылил последние капли шампанского из последней бутылки в бокал начинающей актрисы.
– Можешь загадать желание, – сказал я ей, – на тебе закончилось.
– Хочу приключение! – не раздумывая, ответила актриса и томно посмотрела на меня снизу вверх.
– А разве наша ночная прогулка уже не приключение? – подал из-за штурвала голос седобородый дядька.
– Ну… – как-то неопределённо потянула актриса, – вообще-то я имела в виду что-нибудь необычное. Разве через год кто-нибудь из нас вспомнит это короткое плаванье? Ну, разве что, если обронит что-нибудь ценное в воду…
Она отпила из бокала и хихикнула. Дама с чеховским лицом напряглась, переложила свою сумочку на другую сторону и неожиданно предложила:
– А давайте каждый напишет свою самую заветную мечту на бумаге, мы положим записки в бутылку от шампанского и бросим её в Неву. И пусть мечты исполнятся!
Юная парочка оживилась – видимо, у них как раз была наготове заветная мечта.
– Мадам, – не меняя тона, возразил капитан, – мне бы не хотелось засорять реку вашими не совсем трезвыми желаниями и пустой стеклотарой. Здесь и так полно мусора…
– Зачем же вы огорчаете даму, дружище, – услышал я в темноте свой голос, – нетрезвые желания ведь самые сокровенные. Почему бы нам не дать им шанс? Говорят, что Неве почти три тысячи лет. А значит, она старше и мудрее всех наших современных богов. Ну, или кого вы там просите о том, чтобы всё сбылось?..
Я адресовал вопрос всем сразу и никому конкретно. Может быть, поэтому никто на него не ответил, и он так и повис в холодном майском воздухе.
Парочка разделилась. Паренёк, оторвавшись, наконец, от своей девушки, полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда небольшой блокнот. Вырвав из него несколько листков, он раздал их компании, оставив себе один, на котором тут же начал что-то усердно писать.
К моему удивлению, седобородый хозяин катера бросил руль и тоже взял листок. Общее мечтательное настроение захватило и меня. Подсвечивая листик экраном сотового телефона, я легкомысленно нацарапал первое, что пришло в голову.
Когда бутылка была набита мечтами и закупорена, капитан, прицельно размахнувшись, запулил её куда-то в темноту фарватера. Раздавшееся через мгновение «бульк!» было встречено аплодисментами экипажа и довольными возгласами дам. Однако за первым «бульк» вдруг последовало второе и третье и четвертое… И только когда капли начали прицельно дубасить по лицам, плечам и рукам, наша небольшая компания поняла, что начался дождь.
Пока пассажиры лихорадочно укутывались, пока капитан запускал мотор катера и решал куда выруливать, пока дамы рылись в сумочках в поисках дождевиков и мобильных телефонов, молния вспыхивала три или четыре раза. Когда она сверкнула в очередной раз, я взглянул на часы – было без двух минут полночь. А точнее, двадцать три пятьдесят восемь.
Гроза усиливалась. Впереди маячил Литейный мост, и капитан принял единственно верное решение – переждать ливень под его сводами. Всего две минуты понадобилось прыткому судну, чтобы заплыть под спасительную длань моста.
Стоило нам оказаться в укрытии, как Неву осветила очередная сильная вспышка. Молния причудливым узором расчертило всё небо, и на несколько секунд превратила тёмные воды реки в слепящее зеркало. Именно в эти секунды и произошло нечто, из-за чего я и затеял это повествование.