Михаил Бурлаков – Москва-21 (страница 17)

– Ну, ахуеть. Парни, а вы вообще спортом каким-нибудь занимаетесь? – интересуюсь я.

– Я боевым самбо, – бросает Рустем.

– Кикбосинг, – отвечает другой парень.

– Пиздец вы конечно спортсмены. А весите килограммов по семьдесят, наверное, оба и нихера сделать не можете, когда к вам приходят задавать вопросы, – отвечаю я.

– Ну, ты-то, наверное, весишь килограмм девяносто, – пытается парировать Рустем.

– И че? – отвечаю я. – Поэтому не стоит ничего менять, так что ли? Я ещё и такой херни то не исполняю, из-за которой вы сейчас тут стоите. – непонятен смысл предложения Парни, на любое действие всегда есть противодействие, поэтому, когда бьете чью-то девушку, будьте физически готовы к последствиям.

Ваня, все это время, стоящий рядом, и слушающий нашу нравоучительную беседу, предлагает подняться на этаж к Юле.

Мы все вместе втискиваемся в лифт и поднимаемся на третий этаж. Не успеваем выйти из лифта, как отворяется дверь и Юля за ручку выводит еще одного парня, который чуть крупнее. Я поворачиваюсь к нему, его все зовут Артемом.

– Ну что, Тёма? – бросаю я ему в лицо, видя, насколько ему не нравится происходящее. – Счастье пришло в твой дом. Будем пиздиться с тобой сейчас. Только ты это будешь делать не со мной, к сожалению, а вот с ним, – договариваю я и махаю рукой в сторону Вани.

– Хорошо, пошли на улицу, – сухо отвечает тот, явно лишенный энтузиазма.

Мы, также сжавшись, спускаемся вниз, выбредаем на улицу, Ваня с Артемом отходят чуть в сторону. Ребята начинают с невнятного разговора, который почти сразу перерастает в рукопашку. Ваня наносит несколько ударов в область головы недруга. Они начинают бороться, и борьба переходит в партер. Сверху оказывается Ваня, который пытается долбить кулаками голову Артема, однако Артем, видимо владеющий некими незамеченными сразу навыками борьбы, весьма удачно уклоняется.

В итоге после нескольких минут этого замечательного представления они оба, привыкшие дымить как паровозы, просто доползают до заборчика рядом и усаживаются. Артем явно хочет выразить респект Ване, очевидно, за некие мужские идеалы, однако тот отталкивает его в снег.

– Дааа… курить надо бросать, пацаны, – подытоживаю я с улыбкой.

Даша, видимо недовольная результатом, начинает скрипеть снегом в сторону автомобиля. Ванина дама сердца, очевидно, остаётся недовольна исходом.

– Ребят, кто хочет аскорбинку? Полезная вещь, лучше, чем курево, – продолжаю стебать их я.

– О, дай мне плиз, – неожиданно вырывается у Артема.

– Окей, только за удар. А то, что это, я тут стоял даже не при делах.

– Не, ну парниш, не вариант, – сдается Артем.

– Ну, хотя бы по корпусу, в пол силы, – настаиваю я.

– Не, – заканчивает он.

– Ну, как знаешь, не хочешь аскорбинку – и не надо, – говорю я, и мы с Ваньком топаем в сторону его автомобиля, отмщенные, но не до конца реализовавшие свое отмщение.

По дороге к моему дому Ване на телефон падает смс-ка от Юли, в которой сообщается, что якобы «его шлюха сосется на своей работе с другими мужиками». Это моментально вызывает резонанс в моей голове и истерику у Даши, а пространство автомобиля заполняется одним сплошным диким воплем:

– Не верь ей Вань!! Это вранье! Не верь этой суке, ее убить надо было! Да почему ж мне постоянно не везет с подругами так?!

Даша начинает всхлипывать на заднем сидении, а в нашей микросреде возникает какая-то аура безнадежной гадкости происходящего. У меня появляется ощущение, которое, наверное, должно возникать у обманутого дольщика. Вроде ты вложил когда-то бабки и рассчитывал на успех, но теперь тебя кинули, и ты ни денег не можешь вернуть, ни потраченного времени, сидишь как разведенный лох, и только. И думаешь, а вот почему ей действительно не везет с подругами? Может потому что она постоянно лезет на рожон, пытается всем все доказать, включая даже кулаки. Наверное, поэтому. Она просто не умеет себя вести. А я, мудак, просто не умею выбирать с кем стоит общаться, а с кем нет. Все логично и закономерно. Однако я не говорю ей об этом, зная, что все равно некоторых людей ничто ничему не учит. Мы нация варваров, и никакая Конституция не выбьет из нас раболепия, невежества и глупости. Нам плохо – мы бухаем, нам хорошо – мы бухаем. Молодыми мы мечтаем стать старше, полагая что уж там то точно будет лучше, а в возрасте, жалея, вспоминаем то что потеряли в молодости и пиздим тех, кем были сами пять лет назад. Круговорот люлей в природе. Законы мы знаем только, чтобы их обходить, правда у каждого своя, а мораль осталась где-то на страницах эпосов.

По случайно выбранному радио *ПОПСА* FM в этот момент тихо звучат строчки популярного еще Kaleo:

«Ohh father tell me

Do we get what we deserve?

We get what we deserve

Way down we go… o…o…o…o…»

Доехав до своего района, я благодарю Ваню за то, что подвез, из вежливости, которую буквально выдавливаю из себя, потом топаю до подъезда. Поднявшись на свой этаж, я вваливаюсь к себе в комнату и, не раздевшись, падаю от усталости на кровать лицом вниз. Моя рука достает гаджет и открывает Настину страничку в соцсети. Пальцы инстинктивно набирают: «Настенька, очень сильно хочу к тебе». Глаза еще долго смотрят на это сообщение, но мне так и не хватает духу отправить его ей, просто потому что я знаю, что тогда ей все расскажу, а мне не хочется, чтобы она меня жалела, еще и переживала из-за всего этого. Нет, лучше все оставить как есть. Я стираю сообщение и проваливаюсь в сон.

Пустота

Мы не знаем того времени, в котором живём

(с) Гумилёв Л. Н.

Москва тем временем не перестает внимать любознательным умам и всем тем, кто ищет ответы на свои, разумеется, непростые вопросы, заданные в безуспешных попытках что-то понять, узнать причину и вероятность сиквела. Все что мы имеем, это гонка длинною в жизнь за нашим сакраментальным счастьем, которую мы ведем с самими собой. Ничто не истина, у каждого правда своя, и поэтому любую идею можно оправдать.

Я лишь человек и не могу говорить за все время существования этого великолепного города, а могу лишь исходить из истории, которая осталась блекнуть чернилами на бумаге, пытаясь сохранить себя в далеких уголках моей памяти. Я не знаю, какой была Москва в действительности в прошлом веке, потому что я там не жил, но зато я могу описать ту Москву двадцать один, которую знаю, которую успел застать в трезвом уме и твёрдой памяти, и, к сожалению, она не та, какой бы я хотел ее видеть…

Она была буквально в колыбели, когда наше поколение родилось, хотя ей было уже почти тысяча лет. Как и мы, рожденные в девяностые, она, запеленованная, махала ручками в колыбели, пока грозные и корыстные дяди в кожаных куртках пытались растащить ее добро по своим затаенным углам. Нам, как и ей, оставалось только расти, взрослеть, мужать, оберегая себя для тех подвигов в будущем, которых никто бы за нас не сделал… Наше поколение, выросшее на ковырянии в песочнице, долгих вечерних ожиданиях в детских садах, дворовых игрищах, фильмах Ванн-Дамма и, наконец, американской порнухе, однажды отрытой где-то у брата под полой, подало так много надежд, которые мы безоглядно не оправдали, хотя и не могли оправдать ни при каких других обстоятельствах. Школы были бездумно прокурены, ВУЗы были бесконечно прогуляны, а взрослая жизнь встретила нас, нисколечко не подготовленных к таким переменам, нервными срывами, преждевременными родами, безвременными кончинами, запоями, депрессиями, непомерным кутежом и откровенным блядством ничего не ценящего быдла.

Где ты теперь, моя светлая двенадцатилетняя память, когда тебя наполняет всего такое странное чувство… Не знаю даже, как его назвать, наверное, чувство детства. Знаете, та самая добрая грусть, когда ты ощущаешь нутром насколько все, что с тобой произошло в жизни, было потрясающим. Насколько сильно болели содранные на улице до мяса колени, насколько едко ощущался запах озона под проливным дождем, когда ты вышагивал по лужам в сторону дома, промокший до нитки. И это прошлое греет тебя. Тебя переполняет непреодолимая нежность ко всему, что прошло, потому что ты знаешь, что именно эта частичка тебя никогда больше не повторится, она ушла навсегда вместе с тем моментом, который ты отчаянно упустил.

А наши родители, наши горько оплакиваемые родители, которых мы не ценили, которых мы обвиняли, истязали засильем своих пустых бездумных детских глупостей, потом теряли, кто кого, в самых разных жизненных историях, писанных в хрущевках, кооперативках и позднее в новостройках. Они не плакали и не отвергали тех устоев, которым их научили наши предки и которые в итоге оправдали себя и позволили пережить то смутное время, которое словно хмурое московское небо опять постучало к нам в окно осенним проливным дождем. Они были стойкими, мужественными, и вопреки всем невзгодам продолжали жить, ухаживать, растить нас, открывать бизнесы, делать деньги, строить новые экономические отношения и отстаивать опостылевший политический интерес обезглавленной и обездоленной страны, который так внезапно был утрачен.

А мы вдруг стали, как и махровый век назад, очередным lost generation, помноженным на троекратный технологический прогресс. Будучи еще совсем мелкими, осваивая окружающий мир, мы даже и понять не могли, какие планы и ответственность возложила на нас история. Но мы, разве что вякая всякие грудничковые мало осмысливаемые звуки, уже с самого детства положили начало распаду.