Михаил Бурлаков – Москва-21 (страница 15)

Настя подбегает к одной из дверей, держа уже наготове ключи, легким точным движением засовывает один из них в замочную скважину, и о, ура, дверь открывается. Настя забегает, и сильным движением затаскивает меня внутрь. Потом выверенным быстрым и тихим толчком закрывает дверь и защелкивает на щеколду. Мы спасены, вроде бы…

Настя пальчиками скидывает кофту и кроссовки и проходит в одну из комнат, зовя меня за собой. Я, насколько это могу, повторяю за ней и захожу в комнату. Все происходящее кажется настолько невероятным, что я чувствую, будто нахожусь во сне. В нем я вхожу в обыкновенную маленькую спальню с рабочим столом, за которым стоит монитор, клавиатура, мышка, и лежат стопочкой какие-то учебники, тетрадки, листочки, ручки. Сбоку стоит опрятный маленький розовый рюкзачок. На стене висит плакат Стивена Тайлера. Односпальная, но довольно широкая кровать стоит под ним. Рядом небольшой шкафчик, полуоткрытый, в котором можно наблюдать некоторые из облачений владельца комнаты, футболки, пуловеры, свитшоты и так далее. Освещает всю эту композицию двустворчатое остекленное окно.

– Ну вот, мы у меня. Сейчас они побесятся и уйдут, – произносит Настя, явно уже прошаренная в таких ситуациях.

– Я в принципе догадался, что это твоя комната, уж больно мило, – все еще оглядываясь, говорю я.

Слышно, как мимо нашей двери проходят, тяжело ступая, чьи-то тела. Я немного напрягаюсь, пока не убеждаюсь, что они пошли дальше. Немного помедлив, я продолжаю еще более тихим голосом:

– Да, миленько у тебя тут. А я и не подумать не мог, что ты такая разбойница.

Квартира, насколько можно судить, еще годов семидесятых. Достаточно высокие потолки, посему высокие деревянные двери, уже облупившиеся местами. Я б ее назвал трехкомнатной хрущевкой, слегка обшарпанной, но, тем не менее, оставляющей в душе легкую ностальгию по былым временам. Именно в таких квартирах когда-то раньше созидалось такое понятие как «разговоры на кухне».

– Да я не особо… Но так… Бывает, – слегка смутившись отвечает Настя. – Я тут с бабушкой живу. Она сейчас в отъезде, поэтому, я специально знала, что здесь можно переждать, если что.

Очутившись в определенной безопасности, я чувствую какую-то возбужденность, но при этом легкую усталость, я прислоняюсь спиной к стенке, мои ноги подкашиваются, и я сползаю вниз на пол, который весь устлан какой-то тонкой затертой коричневатой материей на манер ковра. Я поджимаю колени, кладу на них руки и запрокидываю голову на стенку. Скосив глаза в сторону Насти я наблюдаю за своей спасительницей. Она, как ни в чем не бывало, очень скромно и мило поднимается с кровати и, подойдя к окну, открывает его и садится на подоконник. Уже достаточно стемнело, и ее манящие черты в этой полутьме, кажутся воплощением сказочного образа. Мне это напоминает строчки Василия Михайловича, идеально описывающие текущий момент:

«Образ идеальной, вырванной из книг,

Прошу, приди в этот мир хотя бы на миг»

– Нааасть, – протяжно и немного сипло обращаюсь я к темному силуэту, повернув голову.

– Что? – Улавливаю тихий спокойный ответ.

– А ты давно здесь живешь?

– Ууф… – Произносит она, и я слышу звук затворяющегося окна. – Холодно… Лет с десяти. Я раньше в Подмосковье жила с мамой, а потом переехала.

Она подходит изящной отточенной походкой, ступая босыми ногами по настилу, и присаживается рядом со мной, вытягивая ноги.

– Я всю жизнь мечтала жить в Москве, знаешь, встречать здесь рассветы, провожать закаты, как сегодня, жить где-нибудь в центре. – произнося это, Настя устремляет свой задумчивый взор куда-то в сторону. Подводит итог она более резко и с улыбкой. – И вот я здесь.

Мы так и не включаем свет, потому что до сих пор остается некоторый не поддающийся рациональному объяснению страх, что нас это может выдать каким-то образом, хотя я уже даже начинаю привыкать к этому манящему полумраку. В нем Настя выглядит сродни древнегреческой богине, вызывающей непоколебимое желание обладать ее афродитскими чертами, которые, будучи такими нечеткими, оставляют загадку. Я же сижу как Зевс, оставляющий молнию на джинсах застегнутой, дабы не попрать это волшебство своей низменностью, непрестанно рушащей все, что мне дорого в моей жизни по принципу домино.

За дверью квартиры до этого момента не было ничего слышно, теперь же стало понятно, что менты, не найдя никого на крыше, но явно зная, что мы где-то по близости, начали спускаться вниз.

– Я так рад, что твоя мечта это всего лишь жить в Москве. Точнее… Я хочу сказать, это здорово, должно быть ты уже счастлива, – отвечаю я, выдержав эту минутную паузу, затем с улыбкой в голосе добавляю. – Знаешь, я, пожалуй, сделаю следующим образом.

Я аккуратно кладу свою голову ей на ноги, а она кладет свои руки мне на шею и начинает очень приятно гладить своим маникюром по моей коже, отчего по всему моему телу разливается блаженство. – Ты ведь не против?

Настя, смотря на меня сверху вниз, склонив голову на бок, широко улыбается:

– Конечно, нет. А какая у тебя мечта? Какая-то непростая?

– Какая, какая? Моя мечта ловить ребятишек, чтобы они не упали в пропасть, – начинаю я серьезным тоном, и потом плавно перехожу на иронический. – Они бегают, играют, а я бегаю за ними и ловлю их… над пропастью во ржи.

Я прыскаю со смеха, Настя тоже отводит взгляд, улыбаясь.

– Моя любимая книжка тоже. Но, а вот если серьезно?

– А если серьезно, то… моя мечта сейчас, это абсолютно гедонистично лежать с самой лучшей девушкой в мире, смотреть сквозь сумрак в потолок как на звездное небо, ощущать каждым нано сантиметром кожи всю эту теплоту и забыть обо всем остальном… честно…

Немного переждав, я добавляю:

– И еще думать, куда же Матвей, зараза, слился в такой ситуации, оставив нас на произвол судьбы.

– Ну, не на произвол… Все-таки все сложилось как нельзя лучше, не правда ли?

Тут я приподнимаюсь и оборачиваюсь к Насте лицом к лицу:

– Или он намеренно это сделал? Что думаешь, судьба?

– Я думаю, что… а может ну его?

Я все это время смотрю на ее губы, она очень мило улыбается в сумраке и, кажется, чувствует то же самое что и я. Наши лица потихоньку сближаются.

Тут на меня нахлынывают резкие эмоции из моего вездесущего прошлого. Я сразу вспоминаю все свои истории, которые всегда имели бесконечно херовые завершения. Они калейдоскопом начинают кружиться в моей памяти, меняясь по своей сущности. И венцом этих всех историй висит неудачно завершившийся роман с Викой. От всего этого бульона страстей, вместе с безмерным желанием оставить хотя бы эту сказку жить во мне подольше, я стопорю себя.

«Настя такая милая неиспорченная девочка. Не дай себе ей навредить, ты себе этого никогда не простишь» говорит мне мое подсознание.

Тут же прилетает абсолютно другая ласточка «Угу, какой там, да все они шлюхи, а эта, наверное, еще более прожжённая, чего тебе стоит. Возьми ее прямо здесь и сейчас, каков шанс-то а? Вы здесь одни, она такая молодая, такая невинная, такая сочная. Трахай и не думай, иначе точно будешь жалеть»

От всей этой неразберихи я совсем путаюсь, и когда наши губы уже почти прикасаются друг к другу, я вдруг срываюсь и резко поднимаюсь, говоря:

– Слушай, я вспомнил, мне надо сегодня еще заехать к одному товарищу, совсем забыл.

Сперва Настя теряет дар речи. За это время я дохожу до своих кросс и успеваю даже напялить один из них.

– Что? Какой друг? – успевает опомниться Настя. – Постой… Не уходи…

Но я быстро вылетаю за дверь, обронив на ходу что-то невразумительное, а-ля «Извини, Насть, срочные дела, я совсем забыл».

Я пулей слетаю по лестнице и выхожу из подъезда. Коря себя за всю свою слабость и глупость, досадуя оттого, как можно быть настолько невезучим мудаком и придурком, я быстрым шагом иду через двор и прохожу сквозь арку, и опа… Меня окликивает один из дядек блюстителей порядка. Черт, как же я мог забыть про них? В спешке совершенно потерял голову.

Они стоят вдвоем на проезжей части у бордюра, такие рисованные, прямо как из комиксов, а на их спинах красуется гордая надпись «Полиция». Даже слезу можно пустить. Один из них, стоящий ко мне лицом кидает мне:

– А ну парень, стой. Документики можно?

Я останавливаюсь, и у меня уходит несколько секунд на то, чтобы собраться и придумать себе достаточно правдивое алиби.

– Да, – говорю я максимально уверенным тоном, на который только способен, достаю паспорт и передаю его в руки представителя закона. – Что такое? Что-то случилось?

– Случилось, гражданин, случилось, – врубает официальщину второй. – Разрешите поинтересоваться, откуда путь держим?

– Я? – пытаюсь я разыгрывать саму невинность. – У меня девушка здесь живет, я от нее. А что произошло-то?

– Да ничего. Что-то у меня довольно серьезные подозрения, что это ты на нас с крыши глядел, скажи Сань? – Запрокидывает он голову, ища поддержки у первого.

– Я то? – Вырывается неожиданно у меня.

– Да не, не похож. Тех же, ты знаешь, мы забираем обычно одетых как зря, в татуировках, в этих… – Тут первый начинает щелкать пальцем, прогружая свой пентиум, дабы вспомнить слово, – ну этих, узких джинсах, маечки там, челочки, уши проколотые, ну короче вся эта петушиная обойма, будь она не ладна. А этот как-то и не похож совсем, больно здоровый и без всей этой херни.