Михаил Булыух – Крестопереносец (страница 18)
Пожопье, потирая лоб, забормотал что-то на языке, отдаленно напоминающем новгородский, но совершенно непонятном.
— Księżna, raduj się! Oto nasz zbawiciel! To mój pan Konstantin Naczole, rycerz Srebrnej ostrogi baron… tych… jak ich, żeby ich diabli wzieli… dwóch województw, nie pamiętam jak się nazywają…
Рыцарь не вслушивался в эту тарабарщину, он безотрывно смотрел в бездонные зеленые глаза рыжеволосого чуда. Все равно, кроме слов «княжна» и «Константин», он ничего не разобрал.
Девушка немного смущенно, наконец, опустила веки. Наконец, ага. Рыцарь смог выдохнуть. Присела, видимо выполняя некую норму варварского этикета, и ответила на том же языке:
— Moja wdzięczność, o dzielny rycerz. Odwagę doskonale podkreśla… — Она явно смутилась еще более, мило покраснела, сглотнула и подняла взгляд с того места, куда смотрела, повыше. Рыцарь, не знавший плотских утех… угу, уже недели две, все понял и попытался прикрыться Пендалем. — Mieczem. I szlachetne rysy twarzy.
— Так, Пендаль… Кхм… Я тут мало что понял, из того…
— Она сказала…
— Не важно. Ты ее спроси, она чьей-то дамой сердца является? А то ведь нехорошо будет, нельзя чужую даму сердца… хм… Сначала дуэль… то да се… похороны… Короче, дело долгое.
— А, господин барон, понял, понял! Вы хотите…
— Молчи, дурак!
— Так я и так знаю… Нет у нее никого, ваша милость. Весь ее род вырезали, жениха, с которым она помолвлена была, на воротах распяли, отца в колодце утопили… Ее саму и двух сестер — вражьи паны забрали, чтоб замуж насильно за дальних родственников выдать и тем свои притязания незаконные на родовые земли княжны упрочить.
— Распяли это хорошо… — задумчиво пробормотал рыцарь. Спохватился. — То есть, конечно, плохо, плохо! Прости Господи, что за мысли непотребные! Само собой, я его лично должен был кончить! То есть, сразить. Ага, сразить… Этой вот рукой! А ну отойди!
Он несильно оттолкнул толстячка в сторонку и рухнул перед прекрасной Данунашкой на одно колено.
— О, прекрасная княжна! Дева грез моих и мечтаний! Как долго искал я средь грязи и крови, свершая немыслимые подвиги и подвергаясь страшным опасностям, вас, о, несравненный бриллиант этого мира! Позвольте мне возложить мой меч к вашим прекрасным ножкам и назвать красивейшую из Данунашек дамой сердца моего! — По правде говоря, меч был не совсем его, да и Данунашек он до этой поры не встречал ни единой, но это частности. А что до прежней дамы сердца… Что ж, по правилам, он в течении тридцати трех лет должен был ее уведомить лично, гонцом или по средствам голубиной, либо бутылочной почты.
— I, ale, lecz, ależ… — только и могла со сконфуженной улыбкой и непонятным блеском в глазах бормотать девушка.
— Эээх… Благоро-о-одные… — Пожопье покачал головой. — Ваша милость, она согласна. Говорит, мол, ага, да, само собой, давай… Вы, господин барон, только имейте в виду, она…
— А ну пшел вон, бездарь!
— Господин…
— Иди, я сказал! Займись чем-то… Что там слуги обычно делают? Иди!
— Но ваша ми…
— Гррр!!! — Полбу развернул Пендаля лицом к выходу и отвесил смачный пендаль.
— Поня-я-ял! — заорал тот супротив всех физических законов и назло гравитации вкатываясь вверх по лестнице.
20. Такое вот ми — ми — ми
— Ми — ми — ми?
— Да уж, представляю… Там щас такое ми-ми-ми происходит… — Пожопье сидел у холодной стены гранитного склепа и, поглаживая колобка, время от времени прикладывался к неизвестно откуда взявшейся глиняной, оплетенной гибким прутом, бутылке. Или напротив, плетеной и обмазанной глиной? А оно вам надо — это знать? Вы же не корзинщики… Солнышко почти встало, и мрачное древнее захоронение казалось совсем не страшным. От толстячка уже ощутимо попахивало довольно хорошим вином и большие, вечно удивленно распахнутые глаза озорно поблескивали. Но раз господин барон приказал заняться тем, чем обычно слуги в отсутствие хозяев занимаются — придется выполнять, не щадя живота своего. Тем более, что этот приказ практически первый. И очень, очень понравился Пендалю. Он расценил его, как благое предзнаменование.
— Ми-ми.
— Не дам. Это вино только для меня.
— Ми-ми! Ми-ми-ми???
— Да причем тут возраст? И не жадный я. Просто, это свойство такое у меня, как у крафтера-корзинщика есть… В плетеной посуде любую жидкость в любую другую жидкость могу превращать. На время. И использовать ее, но только лично. Если ты глотнешь — тут снова вода окажется. И мне заново бутыль оплетать.
— Ми-ми?
— Да хоть осел нассыт. Не важно. Но лишь на время, говорю, и только для личного… ик… пользования.
— Ми-ми-и…
— Конечно, здорово… А вот ты… ик… поплети корзинки сорок лет кряду… сперва просто так, для пропитания двадцать семь лет, после, крафт качая — еще двенадцать, получи корзинщика 298-го уровня, и тоже так сможешь.
— Ми?
— Трехсотый. Мне капельку не хватает. Но тут такое дело… Инструмент… Прут специальный… Еще материалы… Ой! А что ж я сижу! Надо же лут пособирать! А то барон не удосужился, не до того нашей его милости. Ты как, поможешь?
— Ми-ми! Ми-ми-ми!
— Хорошо, Лихомана я сам… А ты — косточки да пергаменты… Да, и, если найдешь такой куст — стебли черные, листики круглые, оранжево-синие — меня сразу зови!
— Ми-ми.
— Хорошо, давай складывать все около вон того столба. А то здесь сидеть… Все это слушая… Кхм… У меня не настолько большая бутылка.
Из подвала склепа и правда доносились попеременно вскрики и стоны княжны, перемежаемые громким натужным рычанием и уханьем барона. Уже почти час доносились.
…
— Давайте теперь так попробуем, — негромко сказал Константин. — Вы вот сюда обопритесь. И ноги пошире, пошире, чтобы не упасть, Боже, упаси. А я сзади.
Княжна поняла, встала, как ей показал доблестный рыцарь, и закрыла глаза.
Барон обошел ненавистный столб. Навалился плечом.
— Рррру-у-ух! Тяните!
Данунашка с оплетенными вокруг тонких алебастровых запястий волосами поддалась назад.
— Aaa! Matko boska! Aj! Aj — aj — aj!!!
Они уже довольно давно, почти час, пытались высвободить роскошную, почти двухметровую шевелюру огненно-рыжих волос Пани Рошек из защемивших ее каменных плит, но ничего не получалось. Рыцарь весь умаялся и взмок. На глаза Данунашки навернулись крупные слезы. Но, видно, делать нечего, придется резать. А лишаться даже полуметра этой красы она не желала категорически.
— Осталось последнее средство, — сказал Полбу обнажая меч.
— Kurwa w dupę to zbawienie, — пробормотала княжна зажмуриваясь.
Вдруг она почувствовала… Что-то непонятное… Волосы, хоть и были зажаты меж трех каменных плит-столбов, становились явно тяжелее. А не легче, как следовало бы, будь они отсечены острым рыцарским клинком.
Она осторожно открыла один глаз.
Потом удивленно распахнула второй.
— Co robisz, rycerz?
А рыцарь стоял у столбов и, побелев от боли, сурово, до зубовного скрежета сжав челюсти, пилил мечом левое предплечье.
Горячая красная кровь текла ручьем. Намочила большую часть копны, впиталась, и теперь стекала по волоскам в межплитные щели.
— Пожалуй, хватит… — Константина шатало, красная полоска была заполнена едва на четверть, белая — наполовину.
— Ну… Тя… Тяните, княжна… — Он обхватил столб руками, напрягся… Крестоносец вложил в рывок последние силы. Жилы и сухожилия затрещали. — ДЕС ВА-А-А-А-А-А-АЛЬТ!!!
Данунашка, чуть не плача, закусив губу, перехватила волосы и изо всех сил дернула. Мокрые, скользкие от крови пряди легко вышли из каменного капкана и княжна, не удержавшись, рухнула на пол.
— А — а!!! Hura — а! W końcu!
…
— Во, — сказал Пожопье колобку, — все, слава тебе господи… Слышь, «в концу», кончили, стало быть… Надеюсь они это ми-ми-ми сейчас повторить не задумают?
— Ми — ми…
— Ага, и я о том же… Завтракать уже давно пора, а пожрать нечего. Или ты тоже кости эти будешь, как…
— МИ-МИ!