Михаил Бовин – Воспоминания, рассказы, стихи, баллады, поэмы… (страница 2)

Вот там, на съемках этого фильма и встретились мои родители.

А еще до их встречи папа пытался поступать во ВГИК на режиссерский факультет. Экзамен по рисунку принимал народный художник СССР Федор Семенович Богородский: большой оригинал, циркач, поэт, футурист, чекист и еще много чего можно было бы рассказать о нем. Однако в детстве учась в гимназии, Феденька любил почудить. Будучи сыном известного адвоката, он ничего не боялся и позволял себе некоторые вольности. Когда батюшка входил в класс, то с задней парты в стойке поднимались Федькины ноги, на что батюшка, вопрошая отрока сильно воротя на “О”, возглашал: “Федор, Федор, тьфу болван!” Дело в том, что моя бабушка, в то время Маша Красильникова, была ровесницей Феде и училась в женской гимназии Нижнего Новгорода и была двоюродной сестрой Феди. Поэтому некоторые эпизоды их детства были известны нам.

Так вот на экзамен по рисунку Федор Семенович принес какую-то плевательницу из курилки, на нее положил тряпочку и со словами: “Граждане абитуриенты! Представьте себе, что перед вами урна с прахом погибших моряков!” Вышел из аудитории.

Отец очень хорошо рисовал в школе, где он учился, висели даже картины, написанные им маслом, но вокруг было столько хорошеньких абитуриенток, которым так хотелось помочь, что на свой рисунок время не хватило, и дядюшка вкатил ему трояк. После чего поинтересовавшись: “Как мать?”, и услышав: “Да вроде как ничего”, они распрощались и больше уже никогда не виделись.

До встречи с мамой отец был заядлым охотником. Любовь к этому занятию ему привил его дядька – бабушкин младший брат Николай Степанович Красильников. Он и подарил ему первое в его жизни ружье – курковую одностволку ижевку. И как-то раз, а дело это было на даче под Рузой, папа со своим двоюродным братом Алешкой Красильниковым, который был на год его младше, пошли в лес за грибами, и вышли к лесному озеру, на котором плавали два чирка. Мальчишки, бросив корзинки, побежали домой за ружьем. Однако бабушка Юля усадила их обедать. Спорить было бесполезно. Юлия Михайловна была строгая, недаром воспитывалась у помещицы. Ребята буквально проглотили обед, за что от бабки получили по затрещине, схватили ружье и побежали на озеро.

Утки были на месте. Они спокойно плавали на середине озерца. Охотники стали скрадывать свою добычу, все ближе и ближе подкрадывались они и были уже совсем близко, как тут Алешка, который шел сзади, наступил на сухую ветку, чирки стремительно взлетели. Охотник выстрелил. Да куда там! Грохот выстрела и свист крыльев растворился в тишине леса.

Вечером обо всем узнал Николай Степанович и про сухую ветку и как Юрка мазанул. Терпеливо выслушав юных охотников, он сказал: “Да все правильно, просто чирок очень быстрая утка и еще не каждый охотник собьет ее влет”. Эта первая охота запомнилась папе на всю жизнь.

Когда я был еще малышом и только начинал чего-то соображать, моими любимыми игрушками были всякие охотничьи причиндалы: пыжи, стреляные гильзы, особенно нравился мне Барклай (прибор для снаряжения патронов). Дома у нас была очень старая охотничья энциклопедия, сильно потрепанная мною в детстве. Только сейчас я понимаю, что это была за книга. Там было все от оружия до охотничьих собак, от капканов до силков на боровую дичь.

В то время родители отправляли меня на все лето за город в Барыбино. Там от завода “Красный пролетарий” был детский городок, который включал в себя ясли, детский сад и пионерский лагерь. Воспитатели приводили нас на полянку в лесу, расстилали солдатское одеяло и мы ползали по нему, как слепые кутята, все в панамках и покусанные комарами. Так я и вырос в лесу, пройдя все возрастные стадии этого детского городка. Там я научился ловить руками бабочек и стрекоз, хватал жуков, ящериц, лягушек, ежей и всех кого мог потрогать и поймать. Страха у меня не было, было любопытство. Тогда мы все такие были.

Когда ко мне приезжали на родительский день, я был счастлив. Мы шли в лес, расстилали покрывало и родители кормили меня всякими домашними вкусностями. Потом мы гуляли по лесу, слушали птиц. Папа точно определял какая поет и учил меня распознавать их по голосам. В лесу собирали грибы, ягодами угощали маму и домой мои родные уезжали с дарами леса и большим букетом полевых цветов для бабушки. Они напоминали ей детство. И я представлял себе, как она будет радоваться, вдыхая запахи знакомых ей цветов, опуская свое лицо в мой букет.

А в Москве в это время проходил фестиваль молодежи и студентов. Шел 1957 год.

Дома у нас кого только не было! Черепаха, ёжик, рыбки, волнистые попугайчики, морская свинка Пуська, которая начинала радостно беситься и визжать, как только слышала наши два звонка в дверь.

Однажды ежик, который жил под ванной, ночью решил прошвырнуться по квартире. И надо же было такому случиться, что в то же самое время соседка Феона Васильевна, которой было далеко за восемьдесят, вышла в туалет на босу ногу и наступила на ежа. Что тут началось! Все выскочили в коридор кто, в чем был, зажгли свет. Бабка Феня стоит, крестится, кто смеется, кто ворчит, ну, в общем, ежика пришлось отдать.

Но я не переставал мечтать о собаке. Несколько раз приводил домой разных чистокровных дворняг, но соседи были против и мне оставалось только мечтать о своем четвероногом друге, который у меня обязательно будет, когда я вырасту.

По нашему переулку выгуливали разных собак, но больше всех мне нравилась Динка – ирландский сеттер. Ее владельцы были чудесные люди Аркадий Иванович и Анна Никитична. Это была пожилая пара. Она была просто красавица: белая как полярная сова, даже ее седина и возраст не могли скрыть ее очарование, а Аркадий Иванович напоминал штабного офицера. Стройный, подтянуты, всегда подчеркнуто вежлив, они были похожи на людей из прошлого века, о которых я читал в книжках.

Когда я видел из окна кого-то из них с собакой, то выскакивал из дома, отложив уроки, чтобы хоть немножко с ними погулять. Динка всегда радовалась, увидев меня, и после бурного приветствия с поглаживанием и подаванием лапы мы продолжали прогулку.

И как только у нас появилась отдельная квартира и согласие всех членов семьи, я принес домой щенка. К тому времени я уже был членом охотничьего общества, у меня было ружье, не хватало только охотничьей собаки. Так в доме появился Урман.

Это был щенок западносибирской лайки чисто белый тепленький комочек, который помещался в моей шапке. Счастью не было предела. Я сам готовил ему еду, кормил, дрессировал, следил, чтобы при нем не пользовались дезодорантами и духами, чтоб не завалить ему чутье.

Урмаха вырос хорошим псом с раскосыми волчьими глазами, большими клыками и туго закрученной баранкой хвоста. Урман на ханты-мансийском означает непроходимая лесная чаща. Выезжали мы с ним и на полевые испытания. По белке собака работала на загляденье – лапы на дерево не ставил. Сидя и глядя вверх лаял, показывая что нашел. Когда же белка шла верхом с дерева на дерево Урман, задрав голову, не отрывая взгляда от зверька, чуть припадая на задние лапы с лаем следовал за ним. Другое дело медведь. Пес был молодой, и я не ждал от него хваток по зверю, за то он с близкого расстояния яростно облаивал топтыгина, за что и получил берложный диплом третьей степени, который тут же на полянке с егерями и обмыли.

Когда Урман совсем подрос, мы получили первое приглашение на охоту. Как-то гуляя с собакой в Воронцовском парке, я познакомился с одним охотником, звали его Виктор. Он давно увлекался охотой, был председателем охот – коллектива, изобретал и отливал свои пули и об охоте знал почти все. Прирожденный лидер, он отлично стрелял и пользовался неоспоримым авторитетом, в коллективе у охотников и у него тоже была лайка. Мы жили недалеко друг от друга и часто с собаками встречались в парке. Там он и предложил съездить с ним на охоту по кабану.

Была поздняя осень. Лес пожелтел, частично сбросив листву, стояли багровые осины. Поредевшие кроны берез обильно посыпали землю желтой листвой, и только ольха еще не сдавалась, кое-где зеленея на фоне желтого подлеска, да островки хвойников выделялись темно-зелеными пятнами на фоне осеннего леса.

Прибыв на базу, расположились в охотничьем домике. Пристроив на дворе собак, поужинали и сразу легли спать, вставать надо было очень рано. Наутро егерь отвел нас на место. Собаки, предчувствуя загон, нервно поскуливали на коротких поводках. Расставив номера, егерь повел загонщиков к месту начала движения. Расположившись цепью по сигналу, спустили собак и двинулись вперед, ориентируясь по голосам. Собаки сразу ушли в поиск, мелькая где-то впереди. Особенно хорошо был виден Урман на фоне поредевшей листвы подлеска.

Лайка – это собака, которая в лесу обязательно кого-нибудь найдет. Напав на след, она делает большой круг и не найдя выходного следа, начинает активный поиск в этой зоне. Обнаружив зверя, лайка, пытаясь его остановить, старается зайти на него с головы и лаем дает знать охотнику, что зверь остановлен. Задача последнего – тихо подойти на голос собаки и произвести точный выстрел. Таким образом, лайка, накручивая свои круги, как олимпийские кольца прочесывает лес словно гребешком. Однако зверь, особенно кабан, часто пытается уйти из-под собаки, тогда лайка, стараясь остановить его, хватает кабана за гачи, после чего зверь резко разворачивается на собаку, не давая ей зайти сзади. Со стороны это выглядит вроде как удар носом, но на самом деле все происходит гораздо жестче и настолько молниеносно, что не успеваешь заметить, как собачьи клыки вонзаются в тело зверя, после чего следует рывок и собака резко отскакивает в сторону, продолжая злобно облаивать кабана.