Михаил Болтунов – Легендарные герои военной разведки (страница 3)

Иногда их встречи будут проходить на бульваре у памятника Гоголю. «Мы двигались по хрупкому льду полуофициальных, полудружеских отношений, — скажет он. — Я чувствовал, что Катя хотела о многом меня расспросить, но делала это крайне осторожно. Естественно, что и я не мог особенно распространяться».

В середине декабря 1940 года Зорге обратился к начальнику Разведывательного управления с просьбой разрешить ему приезд в Москву, на лечение. Он напомнил, что с 1935 года не был в отпуске, а в 1938-м попал в автомобильную аварию и сейчас нуждался в квалифицированной медицинской помощи в условиях стационара.

Зорге так же заметил, что в отдыхе и лечении нуждаются и другие сотрудники резидентуры — Макс Клаузен и Бранко Вукелич.

Справедливость просьб «Рамзая» понимали в Разведуправлении. И потому генерал Голиков, в соответствии с заведенным порядком, направил обращения наркому обороны Семену Тимошенко и начальнику Генерального штаба Константину Мерецкову, а также уведомляющие письма в НКВД и в ЦК ВКП(б). Руководство военной разведки просило разрешения дать отпуск Рихарду Зорге на шесть месяцев.

Но комиссариат внутренних дел собирался устроить «Рамзаю» совсем иной отдых и лечение. К счастью, «лекари из НКВД» не скрывали своих намерений. Начальник Иностранного отдела комиссар госбезопасности Павел Фитин сообщил: «По нашим данным, немецкий журналист Зорге Рихард является немецким и японским шпионом, поэтому после пересечения государственной границы СССР сразу будет арестован советскими органами».

В такой обстановке Разведуправление не собиралось рисковать своим особо ценным агентом. Поэтому «Рамзай» получил отказ. Разумеется, причина была найдена вполне убедительная: в условиях резкого обострения международной обстановки резидентуре следует усилить работу по предупреждению военного нападения на Советский Союз.

Зорге воспринял приказ как должное. Он больше не упоминал об отдыхе и лечении, а лишь выразил готовность «работать для СССР столько, сколько нужно будет».

Капитан Иванов, прежде чем подшить шифрограмму в папку, перечитал ответ «Рамзая» несколько раз. А как бы в этой ситуации поступил он? Наверное, обиделся бы. Во всяком случае, по-человечески было бы досадно после стольких лет упорной деятельности получить отказ. Возможно, и Рихард испытывал такие же чувства, но эмоциям не поддался. Это еще раз говорило в пользу Зорге.

В то же время, чтобы поддержать и облегчить работу резидентуры «Рамзай», в Центре было принято решение усилить разведаппарат в Японии. В Токио убыл Виктор Зайцев на должность генконсула. Вскоре поступил приказ начать подготовку к командировке в Страну восходящего солнца и капитану Михаилу Иванову. Отъезд был намечен на январь 1941 года.

Однако до января еще было время. Михаил Иванович несколько раз побывал у Екатерины Максимовой. Он понимал, что там, в Токио, при встрече Зорге будет расспрашивать о жене. Что он мог рассказать Рихарду о Екатерине? Она очень тосковала по мужу, порой задавая наивные, женские вопросы: «Неужели Рихард такая личность, что без него не могут обойтись?»

А иногда она советовалась с Михаилом Ивановичем. «Рихард рекомендовал мне, — спрашивала она, — изучать немецкий или какой-либо еще европейский язык. Может, когда-нибудь я смогу стать его помощницей?»

Что на это мог ответить Иванов? Ткнуть пальцем в потолок и сказать, мол, подобные вопросы в руках начальства.

«В последний раз, — вспоминал Михаил Иванович, — я был у Екатерины Максимовой на Софийской набережной перед Новым годом. Встреча затянулась, говорили о разном. Тогда я сообщил, что на определенное время вынужден покинуть Москву. Видимо она обо всем догадалась. Как-то погрустнела, а в широко открытых глазах застыл немой вопрос. Катя тихо спросила: «Туда?» Я молча кивнул.

В этот раз Екатерина Александровна меня не провожала вниз. Перед тем как уйти в квартиру, подняла руку и осенила крестным знамением, как издавна провожали на Руси в далекий путь».

Новый 1941 год Иванов встретил в семье товарища по академии майора Афанасия Колесова. Вместе они «грызли гранит науки», а теперь служили в Разведывательном управлении. Афанасий получил назначение на должность офицера для поручений у генерала Филиппа Голикова.

После праздничных новогодних дней Михаилу Ивановичу предоставят краткосрочный отпуск. Куда ехать, вопроса не было. Конечно же к родителям в родной городок Гусь-Хрустальный, что на Владимирщине.

Многое у него связано с этими милыми его сердцу краями. После окончания педагогического техникума с дипломом инструктора по резке оконного стекла он приехал в Гусь-Хрустальный на стеклозавод им. Ф.Э. Дзержинского. За два с половиной года работы дорос до мастера раскройки и сортировки стекла, возглавил цеховую комсомольскую организацию.

Весной 1932 года по партийной мобилизации его направили на учебу в военное училище связи в город Ленинград. Курс обучения был рассчитан на два года. Программа сжата и насыщена до предела. Преподавали военные дисциплины, а также строевую и физическую подготовку. Но главное внимание специальным предметам — телеграфии, телефонии, радиоделу. Приходилось также нести службу в карауле и во внутреннем наряде.

По выпуску из училища лейтенант Иванов получил назначение во 2-й полк связи Ленинградского военного округа на должность командира роты. Надо сказать, что своим подразделением Михаил Иванович командовал умело. Рота неизменно занимала ведущие места в соревнованиях по специальной и стрелковой подготовке, была лучшей по дисциплине. «Это было время творческих дерзаний», — скажет Иванов.

И действительно, молодой ротный показывал замечательные результаты. Так, осенью 1935 года на инспекторской проверке один из взводов его роты проложил кабель со скоростью 15 км в час, при нормативе 4 км в час. В следующем учебном периоде подразделение связистов при работе на ключе выдает скорость 25–30 групп в минуту, что в два раза больше нормативного.

Усердие и профессионализм командира роты Иванова не осталось незамеченным. Он единственный в полку представлен к высокой государственной награде. Вскоре на его груди уже сверкает орден «Знак Почета».

А в ноябре 1936 года его вызывают в Москву. С ним беседует начальник управления по командно-начальствующему составу РККА комкор Борис Фельдман.

— Мне сообщили, что вы связист и знаете немецкий язык? — спрашивает комкор.

Иванов признается, что с языком у него слабовато. Учил, конечно, и в педагогическом техникуме и в военном училище, но практики не было. Тем не менее начальник управления начинает спрашивать на немецком: расскажите о себе, о родителях, семье.

Михаил старается, хотя получается не очень. Но Фельдман не унимается, спрашивает о радиосвязи. Наконец, он переходит на русский и задает главный вопрос:

— Товарищ Иванов вы сможете уехать от семьи на год-два за пределы СССР для важной работы?

Лейтенант, не задумываясь, соглашается.

Дальше его путь лежал на улицу Знаменскую, в Разведуправление. Здесь шло комплектование и подготовка офицеров, уезжающих в Испанию. Занимались радио и телефонно-телеграфным делом, учили немецкий и испанский языки.

В середине декабря 1936 года, группа из пяти человек в штатской форме погрузилась на пароход, который шел по маршруту Ленинград — Гамбург — Дувр, во Франции, и далее через сухопутную границу в Испанию, в Барселону.

Связистов вскоре направили дальше в Картахену, куда должны были прибыть средства полевой связи, с которыми предстояло работать и обучать испанских товарищей.

На аэродроме в Альбасете он впервые встретился с майором Иваном Проскуровым, не подозревая, что через несколько лет тот станет начальником Разведуправления.

В январе 1937 года в предместьях Мадрида Михаил будет выполнять важную боевую задачу — подключаться к линиям связи противника и прослушивать переговоры фашистских мятежников. Эти перехваты давали обильную развединформацию командованию республиканцев в период боев на реке Харама и при разгроме итальянского корпуса под Гвадалахарой.

А вскоре по дороге из Мадрида в Картахену, лейтенант Михаил Иванов попал под бомбардировку. Получил ранение ноги, контузию, сломал два ребра. Военный атташе комдив Владимир Горев и комендант Картахены приняли решение эвакуировать раненого офицера-связиста на родину, в Севастополь. После лечения и восстановления ему предлагают поступить в Военную академию им. М.В. Фрунзе. А дальше обучение, после окончания которого он назначен в Разведуправление помощником начальника японского отделения.

Теперь ему предстоит командировка в Японию, и об этом надо как-то помягче, подипломатичнее сказать родителям.

Отцу скоро исполнится 70 лет, однако он по-прежнему по фабричному гудку, каждое утро спешит на свой комбинат «Красный Профинтерн». Мама хлопочет по дому.

Усадив сына, как говорится, в «красный угол», родители не спеша начинают разговор. Мать сердцем чувствует, что неспроста Миша среди зимы прикатил в отпуск.

— Мы ждали тебя летом. Да не одного…

Отец, усмехаясь, лукаво замечает:

— Каждое лето ждали, да видимо государственные дела не отпускают. Мать уже сама хотела к тебе заявиться в Москву, да поездом ездить боится.

Михаил смотрит в родные лица, и спазм перехватывает горло: да, давно он не был в родном доме, вон как старики сдали, поседели, прибавилось морщин на лицах. Как объяснишь, что после ранения в Испании не хотел их расстраивать, а в академии, то поездка на озеро Хасан, то на Халхин-Гол. Так и вышло, что все больше писал письма да посылал денежные переводы.