Михаил Болтунов – Легендарные герои военной разведки (страница 5)

Еще Семен Дюкарев во Владивостоке предупреждал, что портовые власти тщательно следят за провозом советских газет и книг, запрещают иметь фотоаппараты и бинокли. Так, он рассказал, что за обнаруженную у пятнадцатилетнего сына нашего дипломата книгу Фадеева «Разгром» их втроем продержали в порту Цуруга весь день.

В общем, появление хамоватых чиновников и бой-японца, который совал свой нос всюду, заставляло волноваться и нервничать.

Дальнейшие события лишь усилили эту нервозность.

Маленький, с желтушным лицом чиновник, долго вертел в руках паспорт Михаила Ивановича:

— Как фамилия? — прозвучал вопрос.

— Иванов!

Чиновник скалится в самодовольной улыбке, обнажая неровный ряд зубов.

— Очень приятно! Все вы Ивановы… Ха, ха, ха!

Он притворно улыбается, хотя глаза ледяные, наполненные ненавистью.

— Россия есть страна Ивановых…

Внешне безобидная шутка прикрывает провокационный намек, мол, русские приезжают в Японию под вымышленными именами. Михаил Иванович старался быть спокойным.

Отложив в сторону паспорт, чиновник берет в руки заполненную анкету.

— Скажите, господин Иванов, — где вы учились и работали в Москве: на улице Горького, на Арбате или на Лубянке?

«Желтолицый», не мигая, смотрит в глаза Михаила Ивановича, видимо надеясь, что вопрос вызовет замешательство. Вполне ясен подтекст провокации: на Арбате находится Генеральный штаб, а на Лубянке — НКВД.

Иванов, выдержав паузу, отвечает коротко и ясно:

— Я работал в Наркомате иностранных дел на Кузнецком Мосту.

Ответ явно не нравится чиновнику. Он снова вглядывается в анкету, фальшиво ухмыляется, спрашивает:

— Господин Иванов, а как здоровье профессоров Спальвина, Неверова, Конрада. Это очень известные профессора японского языка… Ведь вы у них учились?

Да, уж, чиновник знатный провокатор, учитывая, что Неверов и Спальвин давно ушли в мир иной. Надоело терпеть издевки, и Михаил Иванович резко отвечает:

— Я учился у профессора Попова! Еще будут вопросы?

А чиновник, видимо не сумев спровоцировать советского дипломата, хихикает:

— В России одни Ивановы…

Так, выводя из равновесия, японец старается прощупать въезжающего дипломата. Тем временем бой-японец крутится возле жены и сына: авось там что-то удастся выловить.

После паспортного контроля их опрашивали пограничники, таможенники, чиновники санитарной, валютной служб. И каждый не скупился на провокации. Впрочем, когда пассажиры парохода покидали его борт, провокации не прекращались. Одним из таких умелых изощренных провокаторов являлся японец Номура, до 1941 года работавший переводчиком в консульстве в Цуруге. Однако в связи с ухудшением отношений между Японией и СССР консульство в Цуруге было закрыто. Но Номура продолжал выдавать себя за сотрудника советского консульства и всячески старался добыть необходимую информацию.

Порою он сам делился такой «ценной» информацией. В сентябре 1941 года, когда группа советских дипломатов возвращалась в Токио, Номура вручая им железнодорожные билеты, посоветовал ехать до столицы северным маршрутом. И добавил, мол, японское командование готовится к войне на южных морях и ведет переброску войск и техники по южной дороге. Очень кому-то в японской контрразведке хотелось донести эти данные до ушей советских дипломатов.

«На всякого впервые прибывшего в страну советского человека, — утверждал Иванов, — Япония весной 1941 года производила противоречивое впечатление. Глубокая, вековая старина резко контрастировала с современным укладом жизни. Культурная отсталость народа, особенно в сельской местности, соседствовала с цивилизацией крупных городов.

На фоне беспросветной бедности большинства населения в глаза бросались сказочные феодальные замки императорского дома, богатства храмов Киото, Нары, Никко, роскошь правящей знати. Уже в те годы наряду с многочисленным двухколесным транспортом на широких улицах столицы Японии можно было видеть многоместные лимузины богатых домов Мицуи, Кухара, Мицудайра, уже мчались экспрессы из Токио в Осаку. Но самое большое впечатление на всех нас произвело чрезвычайное скопление людей на крошечной территории города. Казалось, что огромная масса людей спешит, разливаясь, подобно вырвавшемуся из берегов потоку».

В первые месяцы после приезда в Токио Михаилу Ивановичу с семьей пришлось арендовать частную квартиру невдалеке от посольства. Платили за две комнаты, размером в восемь татами (16 метров) 100 иен, что составляло четверть месячного оклада Иванова.

Хозяин, старик Судзуки, всю жизнь проработал рикшей. Хозяйство вела его жена. Она вставала рано утром, чтобы объехать район и купить самые дешевые продукты. К завтраку хозяйка подавала одно яйцо и маленькую чашечку кофе. «После такой скудной трапезы, — признавался Михаил Иванович, — моя семья обычно отправлялась в посольство и там дополняла японский завтрак чем-нибудь существенным».

Токио к началу ХХ столетия стал одной из крупнейших столиц мира с населением более 4,5 млн человек. В 1923 году город подвергся крупному землетрясению. Однако ко времени приезда Иванова столица уже отстроилась.

…Весна 1941 года стояла на редкость теплая и солнечная. Каждое утро хозяйка квартиры встречала семью Ивановых приветствием: «С хорошей вас погодой». Японцы любят весну и пробуждение природы, встречают с радостью. Семьями они отправляются за город, чтобы полюбоваться цветением сакуры, посетить кладбища и храмы.

Конечно, и весенняя погода и цветение сакуры поднимали настроение, но жизнь японцев в те предвоенные годы была тяжела: сказывались последствия войны с Китаем, росло число безработных, людей изматывал непосильный труд на заводах и в рудниках, разорялись безземельные крестьяне, пополнявшие города дешевой рабочей силой.

Такова была реальная обстановка в стране пребывания.

«Война… неизбежна»

Официально капитан Михаил Иванов занял должность секретаря консульского отдела посольства. Он отвечал за паспортные и визовые дела, вел переписку с советскими гражданами в Японии, Шанхае, Гонконге, поддерживал постоянные контакты с муниципалитетом Токио по вопросам снабжения, проживания, прописки.

Положение обязывало знать японский и английский языки, и Иванов усердно ими занимался, посещал школу профессора Мацумия для иностранцев. Выступал в роли этакого консульского «фигаро». Михаил Иванович занимался множеством дел и чаще всего одновременно. Но такая роль давала и свои преимущества: он не вызывая подозрений, мог появляться там где «дворнику недоступно, а послу неудобно».

Конечно же, Иванов был молодым, неопытным разведчиком, и делал на этом поприще свои первые шаги. Решение будущих оперативных задач требовало соответствующего профессионального уровня, и потому капитану до конца 1941 года предписывалось повысить свои языковые навыки, дабы иметь возможность работать с иностранцами. Он должен был изучать столицу, обстановку и контрразведывательный режим, подобрать места встреч и явок, тайники, сигналы, в общем, все, что называется средствами агентурной связи.

С этой целью, под прикрытием служебных консульских дел, Иванов несколько раз в неделю на машине, но, чаще всего на велосипеде или пешком, выходил в город. Откровенно говоря, агентам наружного наблюдения полиции («токко кейсатцу») с ним было нелегко.

Так он выполнял главную задачу Центра — подготовиться к самостоятельной оперативной работе в условиях столицы — Токио.

«Все это время, — будет рассказывать Иванов, — я помнил, о Зорге. Мой интерес, возникший к нему еще в Москве, не ослабевал. Но пока общение наше было невозможным. Впрочем, вскоре в этом направлении я сделал первый шаг».

В апреле 1941 года в Токио из поездки в Берлин и Москву возвращался министр иностранных дел Японии Иосуке Мацуока.

Консул Виктор Зайцев приказал Иванову собираться.

— Мы едем встречать Мацуоку. Есть дело и для тебя.

Михаил Иванович по военной привычке не любил задавать лишних вопросов. Это потом он поймет — Зайцев, который принял на связь «Рамзая» и провел с ним несколько встреч, решил, что пришло время показать молодому оперативнику их особо ценного агента — Зорге.

На аэродроме Ханеда министра встречали высокопоставленные японские чиновники, дипломаты, военные. Иванов находился в группе советских дипломатов вместе с советником Дмитрием Жуковым и консулом Виктором Зайцевым.

Выбрав удобный момент, Зайцев обратил внимание Иванова на немецкого журналиста Рихарда Зорге. Он стоял невдалеке с коллегами-журналистами.

Самолет совершил посадку и подрулил к зданию аэровокзала. В открытых дверях появилась характерная фигура Мацуоки. Толпа встречавших пришла в движение, защелкали затворы фотоаппаратов, засверкали вспышки. Корреспонденты устремились к самолету. Зорге задержался, а потом не спеша, слегка прихрамывая, зашагал к лайнеру.

Он прошел рядом с советскими дипломатами, не обращая на них никакого внимания. Иванов увидел по-европейски одетого человека, средних лет, без головного убора. Прядь темных волос спадала на лоб. Он был оживлен, шутил с шагавшими рядом коллегами.

Возвращение Мацуоки из европейского вояжа внесло оживление в журналистские и дипломатические круги. Японские газеты вовсю расхваливали дипломатическое мастерство и политическую дальновидность министра.

«Через два дня после возвращения Мацуока, — вспоминал Иванов, — я уже шифровал донесение Зорге в Москву, полученное через тайник. Сообщение содержало краткий отчет о переговорах Мацуока с Гитлером и Риббентропом в Германии, со Сталиным и Молотовым в Москве, не оставляя ни малейшего сомнения в том, что оно готовилось на основе анализа и обобщения достоверных материалов.