Михаил Бобров – Запиханка из всего (страница 77)

– То есть?

– По гитарной струне длиной тридцать шесть тысяч ка-эм на скорости около тысячи этих самых ка-эм бегут пятитонные слоники мелкими группами по сто-полтораста хоботов. Что происходит со струной?

– Блюз.

– Почему не джаз?

– Блюз – когда хорошему человеку плохо. А вы же не считаете нас, пассажиров лифта, – Лежер обводит соседей широким жестом, – плохими людьми?

Делая жест, Лежер оглядывается. Кабина – скорее, вагон сверхскоростного поезда, этого самого шинкансена – не выглядит миражом. Все такое стильное, внушительное, ковано-шлифованное, четкое, выверенное.

– Черт возьми, Холмс, но как?

Комиссар ухмыляется:

– Вы мне льстите, но мне это нравится. Итак, первое. Верхний конец лифта делаем управляемым. Не геостационарным, а геосинхронным. Он все так же летит над одной точкой планеты, только уже за деньги, а не бесплатно, как по геостационару.

– Нет, подождите! – седой мужчина в полосатом костюме откладывает большие очки виртуальной реальности:

– Вот у нас вращается Земля. Над какой-то точкой вращается спутник. Его линейная скорость обязана совпадать со скоростью нужной точки на поверхности, так?

– Разумеется.

– Чем ближе спутник к Земле, тем он медленнее должен лететь, чтобы не обогнать указанную точку, согласны?

– Согласен.

– Если спутник удалить от Земли, его скорость нужно увеличить, чтобы он от указанной точки не отставал. Возражаете?

– Никоим образом.

– Но если спутник превысит орбитальную скорость, он улетит в пространство, а если спутник потеряет орбитальную скорость, он упадет. Верно?

– Безусловно, – де Бриак улыбается.

– Отсюда вывод: есть лишь одна равновесная высота, на которой орбитальная скорость спутника совпадает со скоростью точки на поверхности Земли. Именно эта высота орбиты и есть геостационар, тридцать шесть тысяч километров. Так?

– Разумеется.

– Но тогда каким же образом обеспечить положение спутника над указанной точкой на любой иной высоте, неважно, выше или ниже геостационара?

Комиссар улыбается опять:

– Месье, допустим, что наш спутник находится ниже геостационара. Чтобы не обогнать нужную точку, он должен снизить скорость.

– Я же именно это и говорю. Он затормозится и упадет.

– Упадет из-за чего? Что его притянет?

Седой возмущенно вскидывает руки:

– Ну земное притяжение, разве вы не знаете? Это же азбука! Полет по орбите – это как бы непрерывное падение на Землю. Просто из-за большой скорости аппарата Земля постоянно убегает из-под него. Уменьшим скорость – Земля из-под ног убежать не успеет.

– А если мы компенсируем воздействие земного притяжения такой же по величине постоянной силой?

– Но это же сколько нужно топлива и рабочего тела, чтобы держать постоянную тягу! Для терминала, для троса…

Седой лезет чесать затылок и вдруг понимает:

– Солнечный парус! На околоземной орбите света еще хватает, и он бесплатный. Но площадь паруса нужна огромная – где же он? Почему мы его не видим?

Де Бриак разводит руки:

– Потому что парус не физический. Магнитное поле.

– Но это фантастически сложно в управлении!

– Для чего-то же нужны суперкомпьютеры, не все же на них алгоритмы биржевой игры проверять.

Седой возвращается в кресло:

– Рассказали бы мне – нипочем бы не поверил. Но факт!

Вздыхает и снова ныряет в свои виртуальные очки.

Француз некоторое время молчит, потом уступает вопросительному взгляду напарника и продолжает:

– А если не упираться в геостационарную орбиту, то достаточно вынести терминал на “орбиту вечности”, где атмосфера уже никак не влияет на спутники. Это полторы-две тысячи километров, для большинства задач достаточно. До геостационара, если уж необходимо, добираться орбитальными буксирами.

Лежер кивает:

– Понятно. И лифт не торчит поперек всех орбитальных трасс, можно над верхним терминалом летать без опасений. И сам шнурок раз в двадцать короче, и весит меньше в пропорции. Конечно, если так, то…

– То что?

– То лифт уже не фантастика, реальная машина. Хоть и зверски дорогая, но хотя бы в теории возможная.

Де Бриак хмыкает и продолжает:

– Второе. Атмосфера. Нижний конец лестницы. Ветра, струйные течения со скоростью до трехсот ка-эм-час. Молнии. Самолеты шахидов, наконец. Чрезвычайно трудно найти конструкцию, материал или решение, способное не только противостоять всем перечисленным угрозам, но и приносить сколько-нибудь заметную прибыль. Особенно на фоне развития многоразовых ракет, или челноков, стартующих с мега-самолетов. Или все тех же вылизанных и неубиваемых русских “Союзов” и “Протонов”, которые даже при аварии все-таки спасают полезную нагрузку.

Де Бриак подмигивает сразу всем:

– Значит, надо вовсе отказаться от жесткой конструкции. Как в парусе-невидимке, заменить вещество полем. Электрическим или магнитным. И пусть груз лифта взлетает, как пылинка между обкладками конденсатора. Нижний конец лестницы получается раструбом пылесоса. Воздушный поток невозможно ни случайно разрушить мусором, ни намеренно протаранить самолетом.

Китаянка-экскурсовод несколько раз хлопает в ладоши:

– Браво, сэр. Отлично! Горловину этого, как вы определили, пылесоса, мы пройдем на высоте сто километров. Я записала ваш рассказ. Мы могли бы обсудить условия его трансляции.

Де Бриак приподнимает клапан серо-синего форменного комбинезона; под клапаном значок орбитальной безопасности:

– Своим бесплатно.

Китаянка закрывается улыбкой – точно шпажист клинком. Лежер снова пытается угадать возраст женщины. Пожалуй, теперь придется искать подружек на орбите. Земные, как выясняется, длительного расставания не терпят…

– Сэр, прошу вас, объясните, – круглый дяденька тянет планшет:

– Если мы взлетаем в электрическом поле, то мы – заряженная пылинка, верно?

– Да.

– Но как же вся наша электроника? Планшеты, браслеты, ноутбуки?

– Мы внутри клетки Фарадея, – отвечает Лежер. – Это даже я сообразил.

– Нет, – внушительная пожилая дама откладывает стопку бумаг, нервно теребит лацканы отлично сидящего делового костюма. – Я никак не могу представить, что такое возможно. Как вообще подобное может происходить.

Дяденька хмыкает:

– Мэм, легко. Помнится, в годы молодые я с друзьями заночевал на заброшенном производстве. Мы нашли кирпичную трубу – нам она показалась громадной, целых пятьдесят метров, только подумайте!

На табло как раз отметка “шестьдесят четыре километра”. Все смеются, и дяденька, с отчетливой ностальгией в голосе, продолжает:

– Я уже и не вспомню, чего ради мы развели костер именно в трубе. Скорее всего, потому что труба – значит, хорошая тяга. Что ж, тяга оказалась выше любых ожиданий. – Драматическая пауза и нарочито спокойный, абсолютно без надрыва, голос:

– Как только наш костер достаточно разгорелся, чертовы дрова улетели вверх по трубе. А потом осыпались дождем березовых поленьев. Я пару месяцев ходил с весьма мужественным шрамом на брови, точно спартанский царь в старом кино.

Несколько мгновений на осознание шутки. Общий смех.