Михаил Бобров – Запиханка из всего (страница 68)

Байкеры переглянулись. Пеньтавр намотал бороду на пальцы:

– Пока что да. Но зачем?

Шарк повел руками горизонтально:

– Значит, как сегодня работает любой компьютер. Есть входной поток символов. Там компьютер узнает какой-то кодовый символ.

– А что значит “кодовый”? Зашифрованный, что ли?

– Значит, что такой символ есть у компьютера в таблице. И этому символу соответствует адрес какой-то программы. Как в телефонной книге. Узнал символ – вызвал программу. А уже та программа выполняет непосредственно работу. Или считает, или кино показывает, или игру какую на экран выводит. И что получается?

– Что?

– Что самая частая операция – листание телефонной книги, поиск символа в таблице и вызов программы по указанному адресу. Сейчас этим занимаются операционные системы. Они написаны разными людьми с разным качеством. Отсюда тормоза и косяки. А мы хотим сделать операцию автоматической, в одно действие. Но для этого память не должна быть сырой лентой, а должна быть заранее отсортированным деревом.

Байкеры переглянулись:

– Но это ваше дерево надо сортировать при каждом изменении, нет?

Шарк улыбнулся еще шире:

– Новые узлы мы сразу создаем с правильными ссылками, я же говорил. Это и для линейного списка несложно. А для того дерева, что мы придумали, по-другому просто никак. Только в эти детали я уже не полезу.

Пеньтавр поскреб затылок. Лось почесал уши. Оба мотовода погасили сигареты о рифленую стенку ангара и аккуратно положили их в мусорку. Заговорил Пеньтавр:

– Ну хорошо, вот получился у вас этот компьютер. Но к нему же все программы заново писать, если мы правильно понимаем. Линейная архитектура памяти живет от ламповых шкафов до наших браслетов, нет? А у вас архитектура ветвистая, значит, все операции делаются иначе. Вообще все, от банального сложения до перехода к следующей позиции в списке. Одно дело – “три километра прямо”, и совсем другое – “на втором перекрестке направо, а на третьем после второго налево”. Почтальон твой не замается?

Шарк прикрыл глаза, зевнул:

– Основная масса людей использует не так уж много программ. Сводится к трем категориям: сеть, видео, игры. Ну, еще служебное что-то. Перезаписывание файлов, архивация. Если пока что исключить игры, то функций, соответственно, надо не так уж много. За обозримое время для хорошей команды реально все переписать налысо.

– Так, подожди, а все, что на обменниках лежит? Плееры там, архиваторы всякие? Их же миллиарды!

– А это оболочки. Под капотом у всех один и тот же мотор, если вы понимаете, о чем я. Нас интересует именно мотор, чтобы жрал и солярку, и девяносто пятый, и активное топливо. Не супер-тяга, а супер-надежность, супер-простота, супер-понятность. Вот есть всякие там офигенные снайперки, есть маленькие красивенькие пистолетики. Но что на гербе Мозамбика?

– Калаш! Это даже мы знаем! – заржал Пеньтавр. – Простой, как жопа!

Лось взял бороду в горсть:

– Нет, погоди, Шарк. А игры как же?

– А нас не парят игры. Мы же гики-фрики, типа, двинутые на всю башню отморозки. Мы напишем себе маленькую быструю операционную систему, с набором необходимых программ. Обозримую, понятную для человека, потому что машинный язык мы сделаем контекстно-свободным, по Хомскому – третья категория. Причем, это не так и сложно. Существовали же “микроши”, “агаты” со вшитым Бейсиком. Напишем такие же маленькие программы… Вот скажите, парни, у вас есть в телефоне список номеров?

– У каждого есть. И что?

– Два килобайта. Две тысячи знаков, понятно?

– Ни хрена не понятно.

– Программу для записи, сортировки и редактирования такой телефонной книги можно втиснуть в две тысячи байт. Не килобайт, не мегабайт. Байт! Остальную память можно забить самой информацией. Не знаю, как вас, а меня реально тошнит, когда приходится ждать загрузки на восьмиядернике с четырьмя миллиардами ячеек памяти.

Шарк еще раз метнулся поглядеть на программистов – мелкие увлеченно внимали уже Артему, который что-то живо показывал прямо по фильму, на экране. Закрыл дверь, вернулся.

– Мы хотим такой клон… – Шарк показал руками нечто круглое, – ветку вычислительной культуры… Которую можно запустить на старых машинах. Помните, я “немецкую слойку” показывал? Там, где ферритовые капельки на плате?

– Но ты же говорил, это железо еще Сталина помнит.

– Ваши “Харлеи” тоже придуманы задолго до Ельцина. И чего?

Мотоводы переглянулись. Общее мнение выразил Пеньтавр:

– Работает – и не трогай?

– Именно! Стекляшки, конечно, рухлядь. По теперешнему, они медленные и тупые. Но все относительно. В абсолютном исчислении ту же навигационную задачу, вот про которую там кино сейчас идет, стекляшки разберут секунд за пять. А руками ее год мусолить. Особенно, если надо конус траекторий, там пределы дифуравнений, а это не всегда математически решается, иногда только тупым перебором…

Шарк перевел дух:

– При том стекляшки еще имеют структуру, доступную для выполнения человеком вручную. Да, там компьютер – шкаф…

– С трехстворчатыми антресолями, не меньше!

– …Зато все наглядно.

– Но зачем, зачем это все? Ну вот мы, когда новый кастом-байк собираем… Или чисто для кайфа, или чтобы понять – поедет ли такое вообще? А вы для чего?

– Правда, Шарк. Если, ты сам сказал, игры побоку… Кстати, почему?

– Тут опять час объяснений. Просто: игры пока что не трогаем.

– Но без игр эта ваша платформа не станет массовой.

– Лосяра, но ведь она и так не станет. Чисто по весу, объему. Опять же, конкуренты. Супертехнологии, оптические компьютеры, квантовые там… Лось, какие мы еще слышали?

– Нейросети.

– Ага. Нейросети, вот. Огромная скорость!

Шарк развел руками:

– Прикинь, космос. Там радиация, метеориты всякие, космические излучения, зведный ветер. Все эти супер – они на тонком-тонком основании. Микронный процесс, нейтронная печать, сверхчистые комнаты. Дотащи до Юпитера сверхчистую комнату, а? И что в итоге: за счет одной электронной диффузии уже через десять-пятнадцать лет процессор превращается в тыкву. А представь, авария. Нашу-то антресолину можно восстановить одним паяльником, даже без микроскопа!

Шарк обвел взглядом дворик. Подумал, что пруд уже хорошо замерз, и каток можно открывать. Еще подумал, что сам кататься не полезет. Хватит с него шишек. Закончил:

– Это как выбросило человека на необитаемый остров. И надо сделать нож. Обычный нож.

– А ножом сделать все остальное?

– Точно. Только нож у нас межзвездный. Хотя, – Шарк зевнул уже по-настоящему, и оба мотовода повторили зевок, – нож все-таки из трех кусков сделан. А одним куском – только лом.

Лом раскачивался, как мачта миноносца, героически выходящего в безнадежную атаку. Великий Шварцнегер – ну, то есть, конечно, Терминатор, – с оторванной ногой, выпученным глазом и ломом в… Скажем так, в спине – упорно полз по грязому асфальту к не показанной на экране цели.

– Хм, – поморщился гость, – девочка не испугается? Она же маленькая еще.

Девочка прищурила на экран зеленые глазки:

– Вот прямо как дядя Саша. Ползет из бани, пьяный, к домику на даче.

Гость икнул и быстро поставил бокал – чтобы не расплескать. Родственники запереглядывались в очевидном шоке.

Снежана вспомнила высотку и вздрогнула.

Вообще-то, дома она вела себя именно как маленькая девочка. Дома же мама! И папа. Можно не прикидываться уверенной, как при школьных подружках. И можно не тянуться вверх, изображая взрослую и серьезную, как при Змее.

Правда, дома набрасывались черные мысли, что Змей ее всего лишь терпит. Что с Ингой тягаться сложно. И что тут вообще все как-то неправильно… Умом-то Снежана все понимала – но при виде Змея ум выключался напрочь.

Хотя бы дома не забивать голову – так нет же: семейный ужин.

Родственники. Важные гости. Общий киносеанс. Мелодраму не пропустили мужчины, а драму не захотели смотреть женщины. Огорчений, сказали, в жизни достаточно. Давайте что-нибудь легкое, только, ради всего святого, не сортирную комедию, мы же за столом… Так на громадном плазменном экране оказался боевик; ну и зачем спорили взрослые, если все равно на экран почти никто не смотрит?

И ладно бы еще, французский фильм – но любое голливудское поделие легко пересказать, никогда не видев. О чем бы ни шла речь, когда бы ни происходило действие фильма, хоть за тысячу лет перед Христом, хоть спустя сорок тысяч лет после – все равно покажут мужчин: бегущих и стреляющих, превозмогающих сквозь крепко стиснутые зубы. В фильмах, снятых позже фем-бунта, бегают и стреляют, крепко стиснув зубы, уже женщины. Только, ради политкорректности, выглядят они по-мужски, без акцента на сиськах. Так что даже непонятно, зачем их вставили в кино.

То ли дело Миядзаки! Каждая сказка о своем и все непохожи друг на друга. Пять, семь, девять сторон, и каждая хочет чего-то своего – прямо как в клубе! И уж конечно, Снежана нисколько не возмущалась тем, что героиня у Миядзаки почти всегда смелая девушка.

Но мультфильмы не захотели смотреть все те же взрослые. Как же, детские мультики! Лучше плоская стрелялка, чем хоть на пару минут задуматься или хоть на пол-сердца посочувствовать герою…

Снежана поняла, что кино тут всего лишь повод. Вон, дядя Витя, отец той самой глупой Светочки-брюнеточки. А вон и сама Светочка. Что в ней нашел брат Стас, чтобы так выделываться?

– … В соревнованиях по робототехнике. В команде с девочкой. Второе место!