Михаил Бобров – Свидетель канона (страница 46)

Симакадзе засмеялась, прижав руки к щекам:

– Ага, я прямо вижу. Составляется адмиралтейский код, и там кто-нибудь говорит: а давайте запишем, чтобы Конго на "эндуро" не каталась. И кто-нибудь спрашивает: "Что такое "эндуро?" А ему: ты не отвлекайся, ты пиши давай!

– В общем, Симакадзе, тебе видней, – Конго вздохнула с явным облегчением и внезапно показала язык:

– Не маленькая уже, решай сама! Вот, как давно я мечтала это сказать! Играете в людей, так играйте с полным погружением. У людей флагманов нет.

Симакадзе тоже показала язык:

– Зато у них есть сгущенка! У нас флагманы есть, а сгущенки нет!

Конго улыбнулась, попрощалась взмахом руки. Потом надела шлем, спрятав лицо.

– Лицо мое мне верни!

Теперь я знал, что сказать, и не дал старику раскрыть рта. Во сне никакие правила не действуют, кроме воображения.

Если, конечно, мы во сне. А то ведь нейроны мозга могут и не подозревать, что живут не сами собой, что являются частью чего-то большего.

Так или иначе, все живые существа Вселенной, и атомы, и бактерии вот, населяющие, к примеру, лично мой желудок – они тоже вряд ли задумываются о моих интересах. И даже вряд ли подозревают о моем, к примеру, существовании. Вот мы, людишки, бактерии в квантовой сети – чем не гипотеза?

– Дед, а хватит мне мысли навевать посторонние. Мерлин ты или еще какой "Сау-два" – отдай мое лицо!

– Зачем?

– Верни мне – меня. Меня, а не набор осколков из отовсюду.

Старик ударил по струнам, арфа зарокотала тревожно.

– Витраж тоже набор осколков, нарезаных по непонятному правилу. Пока все стеклышки в раму не вставят и светом не осветят, замысел остается загадкой. Куда ты торопишься? В организме все органы следует сформировать, а потом только нагружать. К тем, что с квантовой сетью взаимодействуют, это тоже относится.

Больше не позволяя забивать мне баки словами, я подошел и протянул руку, и стянул со старика лицо – и оно сошло, как во сне, без отвлекающих эффектов, когда видишь и воспринимаешь только главное.

Сошло – и растаяло. И ничего я не успел с ним сделать.

Раздался смех – наверное, это смеялась тень, только теперь уже не имевшая ни рта ни глаз. Конечно, я же сам только что снял с нее лицо, а под снятым лицом открылся всего лишь кусочек черного ничто, и даже арфа куда-то делась, и растворилась в никуда вокруг нас пещера, и остался один только хриплый голос:

– Это так не работает. Я твоя изнанка, а изнанка есть и у ангела. Я не могу отдать, чего не имею, так что теперь выкручивайся сам!

Сам Ганимед никуда не полетит – ему и возле Юпитера неплохо. Он там в законе чисто конкретно. Именно же, в законе орбитального резонанса. То есть, на каждый оборот Ганимеда вокруг планеты приходится два оборота Европы и четыре оборота Ио. Безошибочные космические часы. Если иметь хотя бы старенькие таблицы Кассини и направить в нужную точку небосвода хотя бы простенький Галилеев телескоп – на любой, абсолютно любой планете солнечной системы, где только виден Юпитер, можно время определять безо всякого хронометра.

У Ганимеда, единственного из всех спутников Юпитера, есть атмосфера, так что поясная радиация Юпитера бьет по Ганимеду только в полярных областях, вызывая там полярные сияния. Атмосферная защита большой плюс; окажись Луна с атмосферой, ее бы уже осваивали наперегонки. Еще бы, такой форпост на краю гравитационной воронки богатой Земли!

Ганимед на краю гравитационной воронки гиганта Джупа. Почти в самой воронке. Увы, преимущество это призрачное. Может, Юпитер чем и богат, но попробуй-ка это взять. Летать вокруг Юпитера сложно даже кораблю Тумана. Здесь, как нигде, понимаешь: одна ошибка – и ты ошибся. И торчи до скончания веков кормой к Солнцу. Там, внизу, в красивых облачках, в кладбище миров.

Не завяжись небесная механика узлом, Ганимед и угонять бы не стоило.

Но, раз уж вышло именно так, не иначе – надо переходить к циферкам, погружаться в конкретику. Масса Ганимеда – двадцать три нолика в хвосте. Если в миллионах тонн, то всего пятнадцать ноликов. Работать с такими циферками неудобно, поэтому – два с половиной процента от массы Земли.

Чтобы оторвать Ганимед от Юпитера, надо мелкому придать ускорение. Тоже, кажется, ничего сложного: ускорение умножил на массу, вот она и потребная сила. Массу Ганимеда мы только что обсудили. Ускорение зависит от силы притяжения Юпитера, та снова от массы. Про массу Юпитера рассказывать?

В общем, расчетное значение тяги ноликами упирается в край листа.

Умозрительно такие числа не представить, нет образов. Разве что собрать все четыре с половиной тысячи "Фау", что немцы успели произвести за годы войны, прибавить к ним все "Союзы", все "Сатурны" лунной программы, дополнить европейскими "Арианами", китайскими "Великими Походами", связать в пакет и запустить. И то, как понимают люди образованные, вычислявшие траектории автоматических станций "Пионер", "Галилео", "Каллисто", пинок выйдет не особо впечатляющий.

Очень уж крепко держит Джуп свою собственность. Притяжением держит, массой.

Макие Осакабе быстро освоилась в теле аватары. Она по рождению человек, так что аватарой управлять ей проще, чем двадцатикилотонным корпусом на высокой орбите. А держаться перед камерами Макие научила богатая конференциями научная жизнь.

– Итак, Астория, для задуманного тобой маневра нам потребуется тяга стольких двигателей, что изготовление их на Земле под силу только Туману. В целом, это возможно. Но лобовое решение мне не по вкусу. Я хочу предложить ход поизящнее, – Осакабе улыбается, разглаживая отвороты пиджака. – Ты же заметила, как много в нашей задаче завязано на массу?

Астория выстреливает кодовый сигнал согласия, не размениваясь на человеческие длинные слова. Макие потирает ладошки:

– Чтобы вырвать Ганимед из гравитационного захвата, и, желательно, не перекособочить при этом всю Солнечную Систему, да и сам Ганимед не разломать приливными силами, он же по строению водо-ледяная переслойка… Словом, нужен гравитационный буксир. Поле тяготения, действующее плавно, равномерно по всему объему, а не точечно, как любой двигатель. Особенно, если двигатель это сверхмощный.

Тут по сценарию следует вопрос из аудитории, и Астория не разочаровывает:

– Так что нам, Сатурн подгонять, и его тяготением у Юпитера спутники выцарапывать?

Макие делается серьезной:

– Нам необходимо нечто, имеющее массу, чтобы сдвинуть Ганимед, и в то же время не имеющее массы, чтобы не сдвинуть больше ничего. Противоречие, верно?

– Не томи, я сейчас лопну от любопытства.

Двадцатикилотонная девушка улыбается:

– Противоречие – суть и топливо квантовой механики. Кто нам мешает – тот нам и поможет!

Белая-белая, фантастически красивая рука выскальзывает из манжета серо-стального делового костюма. Воздев руку, Осакабе провозглашает:

– Мы не можем ждать милостей от биотварей. Создать элемент массы – наша задача!

Осакабе снова принимает серьезный вид:

– Сегодняшний кризис "неизвестного нового ядра" показал: на сеть можно целенаправлено влиять. Этому неизвестному ядру ведь как-то удалось. Я готовлю расчетные модели. Рицко-химэ меня проверит. Ученики собирают стартовый массив данных. Кстати, ты сбрось данные по астероидам, нам же придется их перенацеливать, когда потащим Ганимед на новое место.

– А беседовать с новенькой, чье ядро всю сеть перекосило, сама пойдешь? Или тоже ученика направишь?

Макие качает головой отрицательно:

– Вот расспросить новенькую я хочу попросить кого-нибудь поавторитетней. Хьюгу там, Киришиму. Идеально Фусо, Ямато, или Айову, они чисто калибром внушают… Хм, почтение. Но кто Ямато и кто я?

– Изо всех, тобой перечисленных, у меня лучше всего отношения с Киришимой. Она как раз на Земле. Думаю, ей и самой интересно. А пакет…

– Заметано, – соглашается Макие, снова воздевая изящную руку-лепесток:

– Пакет я ей сейчас подготовлю… Отрицательную массу легко разогнать до какой угодно скорости, хоть сверхсветовой, и теория Эйнштейна этого не воспрещает. Вот когда мы действительно выйдем в пространство. Как там говорил Комиссар? И на Марсе будут яблони цвести!

Яблони на Марсе цветут феерически, куда там той сакуре.

Начать с того, что самих яблонь всего четыре на Марсе. Где растут, каждый знает: угол Бредбэри и Натариса, пятьсот шагов от станции гиперпетли. Каждый марсианин (старожилы козыряют, называя себя: "маринер") каждый год проходит эти пятьсот шагов и знает коротенькую улочку наизусть. На Земле, в Париже, есть стародревняя коротенькая улица "Кота-рыболова", считающаяся первой улицей города. Здесь тоже улица Темного Кота: говорят, что в дни цветения яблонь можно заметить и самого кота. Темный гибкий силуэт мелькает на крыше или вдоль стены, но всегда на границе видимости, на краю поля зрения, и всегда то ли видел, то ли померещилось. Ни в коем случае нельзя смотреть на него прямо, паче того, протягивать руки, соблазнять рыбой или звать. Обидится, уйдет – и жди потом продолжения невесть сколько!

Смотри вон, как яблони цветут, разве ты не за этим приперся с другой стороны Марса?

Снежно-белое облако на пыльно-рыжем дыхании неба, на голубовато-зеленой стали модулей, на радужных переливах моноуглеродной пленки: купол тоньше лепестка, прочнее алмаза.

Так-то на Марсе растений уже хватает. Не то, что в четыре тысячи сто девятнадцатом, когда вокруг одни псевдобионты ветром носились, прорастая что в трещинах древней земли Арейской, что в легких, если сдуру снимешь маску… Уже низменность Эллада заросла плотно, уже даже на просторах Аргира неразрывен сине-зеленый ковер, уже поговаривают о пуске воды в котловину Элизия – ведь, похоже, миллиарды лет назад, именно там плескалось марсианское море размахом во все северное полушарие Красной Планеты… Впрочем, тогда, в Гесперийскую Эру, цвет Марса мало чем отличался от синей и зеленой Земли.