Михаил Бобров – Свидетель канона (страница 45)
– Домой несколько раз ездил. Странные ощущения. Вроде бы и пытаюсь вести себя, как всегда – и все равно не верит никто. Все говорят, на крайняк очень громко думают: "Ну да, как же! Вы же там!"
Корнет хмыкнул:
– А что "мы же там", никто внятно сформулировать не может.
Тут уже оскалился доктор:
– Я тебе сам сформулирую. Чай, не биномия Ньютония. Бессмертие!
Доктор подчеркнул резким движением левой ладони:
– Мы да, а они нет. А чем, если честно, мы их лучше? Тем, что нас русалки любят? Это же не наша заслуга, если по большому счету, по-гамбургскому. Отсюда и.
Корнет развел руками:
– Аж досюда. Хоть вовсе дома не появляйся. И что теперь, опять война? На этот раз ради бессмертия всем? По заветам, так сказать, классиков. Даром, и пусть никто не уйдет, хм, обиженным. Просто тут может получиться, что вообще никто не уйдет.
Собеседник его нахмурился. Вокруг, сколько хватало взгляда, северный ветер пригибал зеленые заросли над выгоревшим, серым бетоном. Чаще всего куст пробивался в месте стыка четырех плит и сами эти плиты тянул за собой, взбугривал четырехскатной крышей подземного дворца, мега-кротовника.
Не дождавшись ответа, Корнет проворчал сам:
– Вот когда начинаешь понимать, что средства массовой дебилизации порой благо. Имея всю мощь газет, кино, радио, интернета убедить население России, что Китай – это братская республика еще со времен СССР?
Доктор почесал белый клинышек бороды:
– Легко!
– С китайцами сложнее, они эталон ксенофобии.
– Не сильно. Русские же коммунисты? Следовательно, тоже китайцы. И вся Россия всего лишь административный округ. Еще со времен… Как там того советника Чингис-хана звали… Ну, который: "Завоевать империю можно в седле, управлять же империей из седла нельзя." Елюй Сюцай, вот.
– А еще можно табличку найти. Как там… "Приди ко мне, брате, в Москов". И подпись: Цинь Ши Хуан Ди.
– И терракотовых богатырей.
– Тридцать три штуки, с яшмовым Черномором во главе.
– Яшмовый Черномор!
– Штурмует нефритовые врата!
– Главное, на подготовке не экономить.
– А вот здесь, батенька, мы вас и поправим…
Собеседники невесело рассмеялись.
– Бессмертие так не отмажешь. У кого-то оно есть, а у кого-то наоборот. Ладно, влезая в кашу мы об этом не задумывались. Но, раз мы их не бросили, что остается?
– Идти вперед, любить и делать дело, себя не оставляя на потом.
– Теперь уже ты, Корнет, по книге шпаришь.
– Стихи это. Песня. Док, получается, что больше всего подгадили человечеству французские гуманисты-философы семнадцатого века.
– Неожиданный поворот беседы. Поясни?
Далеко за кустами поднялся клуб дыма и радостно закричала Симакадзе:
– Нашла! Нашла-а-а! Надо же, триста четыре метра! Вот это врезало так врезало!
Корнет почесал подбородок:
– Ну смотри, Док. Ты сказал: вот, если бы нам дали почитать Свечина. А если бы всей планете с детства объясняли, что война суть обыденное состояние человечества? Что застывшее политическое равновесие – это выдумка десятка… Может, сотни… Благодушных французских болтунов, салонных барчуков, не забивших ни гвоздя за всю жизнь. Равновесие – только на восемнадцатый век и только в условиях Европы. Если бы мы с самого начала знали, что мир есть кратковременная удача, что его беречь надо, как ребенка? Что радоваться надо, если рос без войны!
– И что?
– Как бы тогда выглядел мир?
Доктор пожал плечами; на левом запястье звякнула цепочка того самого легендарного кофра.
– Вот как у Свечина: "Даже лицемерная Лига Наций признала необходимость пересмотра договоров, ставших невыполнимыми, и необходимость пересмотра международных отношений, сохранение коих является угрозой миру. Ошибочно приписывать происхождение войн глупости, недостаткам различных правительств – монархических или республиканских. Причины войн лежат в экономическом неравенстве, в противоречии между интересами отдельных группировок, во всех условиях исторического процесса, и, прежде всего, в частной собственности на орудия производства. И гражданские и внешние войны являются пока неизбежными издержками истории."
– Ты прямо наизусть гонишь, страницами? Так сильно за душу взяло?
Подошли к закопченому стартовому столу. Корнет принес подмышкой клещи, и теперь попытался скусить ими погнутый направляющий штырь. Доктор подпер ногой вторую ручку клещей. Выдохнув, Корнет налег обеими руками, пересилил восемнадцатимиллиметрвую арматурину. Та звонко лопнула и залязгала по бетону. Доктор проводил ее взглядом, поморщился:
– Мне всю жизнь врали про мирное небо и пашущий трактор. А по факту, сам считай, сколько войн пришлось только на наш с тобой век. И вот – опять?
Корнет вынул из сумки щетку и принялся оттирать разметочные риски, не пытаясь чистить от копоти весь пусковой стол:
– Война в тумане – это war in the fog. Как ежик, – улыбнулся Корнет исподлобья, – только война. Звонил два дня назад Ермолову, ну, первый здешний посол, помнишь его? На пенсии уже, внуки в кадре бегают.
– Разумеется, помню. – Доктор отжал винты и выкинул обломок направляющего штыря. – Мы с Айболитом ему митральный клапан делали, шесть часов операция, хотел бы, не забуду.
Подобрав стержень, Корнет раскусил его на две более-менее прямые половинки, сменил порванные об арматуру перчатки, чихнул на солнце.
– Вот, спросил: "Кто виноват?" Ермолов ответил быстро: "Дебилы, бля".
– Так первый же извечный русский вопрос. Часто задают, похоже. Отвертку дай…
– Осторожно, тут лучше круглогубцами поджать, пусти, я сам… Тогда я ему второй извечный, как ты говоришь, вопрос: "Что делать?" Смеется Ермолов: "Дави их, бля!" Так это же снова война, Док, и снова против своих!
Доктор сходил к бункеру, принес новый стержень, и Корнет вкрутил его в зажим. Угол наклона к горизонту вычислили раньше, так что теперь только закручивали гайки.
Потом Корнет поставил на стартовый стол уровень и присвистнул:
– Почти не перекосило. Куски чисто по сторонам разлетелись, а тут плита и плита, ничем не зацепило. Вообще хорошо тогда. Осади пятый и седьмой на три витка вниз… Так вот, я не хочу новой войны. Ладно мы: у нас русалки, у русалок поле Клейна. Остальным что делать? Лучше и правда космос. Там тысяча километров не расстояние, всех петухов можно растащить по углам ринга.
Пока мужчины лязгали ключами, подошла обляпанная сырыми листьями и паутиной Симакадзе, осторожно поставила на бетон головную часть ракеты, снизу обкусанную взрывом.
– О чем спорите?
– О войне за бессмертие.
– Да? – Симакадзе непритворно удивилась. – Чего тут спорить? Флагман прикажет, флот выполнит. Я думала, вы про серьезное что.
– И что же тут серьезнее?
– Ну как же! – испепелив третью за сегодня салфетку, Симакадзе подпрыгнула и руками очертила некое округлое неизвестно что:
– Ну, загадочное квантовое существо. То ли из прошлого, то ли из будущего. То ли совсем: существо из иной Вселенной!
Рассмеявшись, доктор и Корнет потеряли равновесие и сели оба на задницы, едва успев подогнуть ноги, чтобы не пнуть выставленный в горизонт стартовый стол. Прокашлявшись, Корнет ответил:
– Да понимаешь, человеческие женщины точно так же думают о человеческих мужчинах. Загадочное существо из иной Вселенной!
Доктор снял и протер очки, надел обратно и важно сказал самым что ни на есть "айболитовским тоном":
– Да-да, Сима-тян. Именно так и думают. Буквально теми же словами.
– … Буквально теми же словами, – Симакадзе понурилась. – И тогда, Конго-сама, я подумала: не слишком ли я переиграла в образ глупенькой маленькой девочки? Может, уже повзрослеть? Видно же, что не налазит, по швам трещит.
Конго почесала бровь. Симакадзе воспользовалась минуткой, чтобы тщательнее разглядеть непривычный образ флагмана. Ближе всего затравелая обочина, поодаль в кадре какой-то лес. Левее кусок руля… Мотоцикл? Толком не разобрать. На флагмане мягкие сапоги выше щиколоток, в сапожки заправлены плотные кремовые брюки с высокой "непродуваемой" талией, чуть ли не комбинезон. Зато куртка рыжей замши короткая, ремень широкий, свободный, видно, что только для красоты. Куртка застегнута почти под горло, выпущен только высокий воротник свитера. В левой руке… Шлем?
Конго чу-у-уточку порозовела; уловить смену оттенка посторонний никак бы не смог:
– Вот, катаюсь… Никому это не мешает, а в адмиралтейском коде про это просто ничего нет.