Михаил Бобров – Алый линкор (страница 23)

— А потом?

— А потом наваждение спало, и я понял, что сильнее всего боюсь вылететь отсюда, из Политбюро. Вот на этой мысли мне стало… — старик потряс пальцами, подбирая слово:

— Противно. Мне сам Сталин выговоры делал, а я дрожу за кремлевские подарки с икрой.

— Тогда вы можете, как старый большевик, не оглядываясь, резануть правду-матку, — Андропов крепко удерживал нить беседы, — например, о Польше. Что там за мысль могла напугать вас? Вас, не боявшегося вызвать неудовольствие Сталина?

— Я бы отпустил Польшу, — просто сказал Громыко. Вскинул обе руки, тщетно пытаясь остановить шум. Навести порядок удалось только Андропову, и тот распорядился:

— Продолжайте!

— Отпустил бы. Хотите в подстилки к капиталистам, хотите в проститутки, на черную работу за копейки? Хотите в анекдоты о поляках-сантехниках? Не нужна социалистическая пенсия? Вольному воля. Зачем нам страна, способная в любой миг взорваться бунтом? Ведь мы сегодня что обсуждаем? Первомайские выступления в Варшаве, во Вроцлаве. Уже до убитых дошло. Войцех угадал с военным положением, стачки там стихли к январю. Но это сжатая пружина. Взять с них мы ничего не возьмем, а ввести войска — Венгрия, Чехия, Афганистан. Мало?

Люди за столом переглянулись. Устинов, который четыре года назад вместе с Громыко как раз и готовил предложение по вводу войск в Афганистан, громко, с явным намеком, хмыкнул.

— Но! — Громыко улыбнулся так, что все малолетки за столом припомнили рассказы о Сталинских наркомах, да и о самом Хозяине.

— … Но я бы отдал Польшу не даром. Понятно, что выжать из нашей мирной инициативы можно немало. Но не только. Нет. Обрубить нефтепроводы. Торговля с капиталистами через Венгрию, Чехию, через тех, кто нас не предаст. В конце концов, нам что, сложно по дну Балтики проложить нефтепровод? Или по дну Черного Моря? А этим — ни литра нефти, ни грамма газа. Конечно, капиталисты накачают Варшаву деньгами, распространят план Маршалла, и так далее. Но деньги у станка не стоят и поле не пашут. Полякам придется откуда-то брать работников, покупать нефть, газ. А мы не закупим у них ни яблока, ни машины, ни корабля. Пусть попробуют продать это хоть кому-то на западе!

— Но тогда они пустят к себе НАТО и поставят базы прямо на нашей границе. Это же очевидно!

Громыко кивнул:

— Пускай ставят. Американцы не поедут за океан защищать немцев и поляков. Особенно, если мы правильно отреагируем на первые провокации, а не будем жаться, как институтки. Американцы всегда и везде защищают исключительно свои интересы. Вспомните, когда турки резали критских греков — американцы не вмешались. А ведь Эйзенхауэру не то, что авианосец посылать не требовалось, хватило бы вызвать посла и покачать укоризнено пальчиком. Но нет! И Греция именно поэтому из НАТО вышла, кстати. Хотя и турки и греки тогда были партнерами по этому самому НАТО, которым нас все пугают. Я помню мир вообще без НАТО — ничего, как-то жили.

Полетели редкие неуверенные смешки.

— А польские коммунисты и сочувствующие?

— Если они не хотят брать оружие и выходить на баррикады… Вернее, они собираются выходить на баррикады против нас. Нет?

Андропов, передавший КГБ Федорчуку всего две недели назад, и еще ничего не забывший, кивнул:

— Именно так.

— Тогда какие же они коммунисты? Буржуазные подголоски.

Андропов не поднимал взгляд, и потому собравшиеся не понимали, ругать старого маразматика Громыко или хвалить сталинского гвардейца, сохранившего верность линии партии. Новый генсек спросил — тихо-тихо, но все разом заткнулись, и вопрос прозвучал вполне понятно:

— Через десять-пятнадцать лет они научатся жить без нас. Они закупят у США вооружение, сменят авиацию, танки…

Громыко сделал отстраняющий жест ладонями:

— Через десять-пятнадцать лет, может статься, на фронте вообще будут роботы. Если мы до того времени сами не рассыплемся…

Посреди полированного стола словно бы взорвалась граната! И старички и новички отшатнулись от Громыко, как от прокаженного. Тот же, не обращая внимания, продолжал:

— … Если мы до того времени сами не рассыплемся, все эти выкормыши Малой Антанты попросятся к нам обратно. Ведь закупят они все в кредит, а бывший рынок Совета Экономической Взаимопомощи для них закроется. На западе же конкуренция, там нужны не новые производители, а покупатели. Вон, развивающиеся страны Африки никто не держит, и что, сильно разбогатели? Поляки влезут в долги за буржуазную роскошь, а расплатиться не смогут. Протянув им руку помощи, благородно забыв старые обиды, мы получим хороший комплект НАТОвской техники, оплаченный бунтующими против нас же странами.

— Надо только продержаться эти десять-пятнадцать лет, — буркнул кто-то из молодых.

— Я не доживу, — Громыко улыбнулся, насколько смог, лучезарно. — А вот вас да, жалко.

И оскалился:

— Если вы уже настолько глупы, что не мыслите прожить без Польши, без немцев, без чехов и прочих там румын с болгарами. Те еще братушки: в обеих войнах против нас.

— Что нам Польша, — снова вздохнул кто-то незнакомый. — Вот без канадского зерна…

— Миша, ты же знатный комбайнер, нет? Где наше зерно? Мало накосил, сейчас назад вернем, Ставрополь город хлебный, Ташкенту не уступит.

Незнакомый стушевался.

— Афганистан тоже отпустим?

— Нет, Юрий Владимирович. Бедное население Афганистана в целом к нам лояльно. Мы им действительно строим школы и больницы, как ни крути. Но в отношении Афганистана необходимо прекратить лгать. Гробы не спрячешь. Необходимо четко и внятно, наплевав на секретность…

— Как это наплевать на секретность! — Устинов даже папку со стола сбросил, — Андреевич, ты что несешь?

— Так, Федорович. Уже каждая собака знает, а наши люди не знают. И они ищут информацию, хотя бы какую-то, где могут. А там их поджидают всякие “Радио Свобода”, издательство “Посев”, “Грани”. На копейку правды у них рубль брехни. И все, разагитированные ими люди больше не наши. Так вот, необходимо разъяснить, за что мы там ведем войну.

— Вы как-то… — Андропов тоже снял очки. — Резво взялись за реформы. А будто бы не младотюрок. Не похожи… — и тоже улыбнулся.

— В завоеваном городе некий старец вопросил Тамерлана: “Зачем ты убиваешь, разве ты питаешься кровью?” Тогда Железный Хромец опустился на землю, а в свое седло приказал подсадить старика и доложить ему, так сказать, обстановку. Выслушав десятников и сотников, мирный старик закричал: “Жги! Режь! Убивай! Во имя Аллаха!”

В наступившей тишине Громыко договорил:

— Так вот, я сидел в седле. Там, на его борту. И оттуда все по-другому. Новая точка зрения. Новый мир. Подлинным реликтом себя ощущаешь.

Захлопнул свою черную папку с золотым тиснением:

— Прошу Политбюро принять мою отставку.

Политбюро снова удивленно загудело, и снова разброд с шатаниями пресек Андропов:

— Отставку не принимаем. Хотя бы потому, что вы один из немногих советских граждан, побывавших, так сказать, в седле. Там, у него на борту.

На борту линейного крейсера японского Императорского Флота “Конго” встретились три кота.

Первый серый, полосатый, широкомордый, важный по-боцмански.

Второй черный, гибкий, непредсказуемое проклятье чердаков и подвалов, дважды зеленоглазый светофор.

Третий большой, золотистый, пушистый до того, что ушей не видать, с купированным по моде охвостьем; лежащий на металле полубака с прищуром петербургских львов.

— Ну ладно я-то, — потянулся первый. — Я все же корабельный кот. Мне как-то и по должности положено.

— Коты животные территориальные, — зашипел второй. — И эта палуба моя!

— Ну вы, блин, прямо как звери, — зевнул третий с заметным франтовством. Заметно было, что ему нравится так вот картинно лежать, зевать, моргать.

— Мы же, в каком-то смысле, коллеги. Давайте, что ли, жить дружно, — и опять зевнул.

— А то что? — нехорошо прищурился Корабельный. — Опять все переврешь и скажешь, что так и было? В Гомель свой вали.

— Ну зачем же так строго, — мурлыкнул Темный. — Есть же Хьюга там, Киришима, Хиэй. Не говоря уж о Тоне, Тикуме, Касиме. К Такао не суйся, ей капитан интересен, кот не интересен. Так ведь одних эсминцев… Эсминок, точнее — знаешь, сколько?

— Затискают, — Корабельный поежился, видимо, представив последствия. — Где, кстати, Шин-сан? Где Комиссар?

— Они хитрые, в кантай на бербазы заныкались.

— Ха! — рыжий оскалился. — Таффики всех и там отловят. Как начнут гладить в двадцать ладошек — не захочешь, и уплощишься. А Райзена кто-нибудь видел?

Коты переглянулись. Корабельный поежился:

— Он везде и нигде. Шредингер, епрст. Наполовину киборг, наполовину призрак.

— Почему киборг, ясно: Райзен всю жизнь к науке тянулся. А призрак-то чего?

— Текст не закончен, — фыркнул Корабельный, с намеком покосившись на Темного. Тот зашипел и перевел стрелки на рыжего:

— Ты с темы не съезжай. Закончен там, незакончен… — Темный оскалил клыки:

— С палубы “Конго” нафиг марш!

Рыжий мгновенно выпрямился, оказавшись втрое выше обоих. Уши его встали торчком, кисточки на них вытянулись по ветру. Правую лапу зверь выпрямил, словно Ленин, указующий путь в пельменную.

— Так ты рысь!