Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 63)
Он трудно сходился с людьми, неохотно раскрывал себя. Это не значит, что он был нелюдим. Напротив. Умница и острослов, он мог быть душой любой компании, в беседу вступал легко и непринужденно. Сказывался, конечно, и тридцатилетний опыт журналиста. Но сблизиться с человеком, приоткрыть ему свое сокровенное — это для него было трудно. Иногда мне казалось, что все время он живет как бы в двух измерениях: в одном — разговаривает, шутит, посмеивается, в другом — придирчиво наблюдает за движением собственной мысли, а она, трудяга, не зная устали и передышки, ворочает людскими судьбами, напластовывает события на события, строит сюжеты и разрушает их, выискивая лучший из возможных вариантов. Случалось, вдруг он становился угрюмым на вид и задумчивым — значит, целиком переходил в это второе, рабочее измерение. А может, вспоминал сына, погибшего на войне?..
В последние годы жизни, когда Иосиф Исаакович уже ушел из газеты и занимался только писательским трудом, он взял себе за правило ежевечерне совершать длительные пешие прогулки по городу. Шагал не спеша, мерно, сосредоточенно.
Изредка, завернув ко мне в дом, приглашал коротко и деловито: «Идемте к нам».
Очень большая, почти громадная комната Ликстановых казалась вовсе не столь большой — так было в ней всегда уютно. От ковра и тахты, от мягкого света люстры, от шкафа с французскими книгами и маленького письменного стола? Возможно. Но, главное, все же от душевной, очень интеллигентной простоты хозяев, от милого радушия Лидии Александровны, жены писателя.
Иосиф Исаакович объявлял «адмиральский час» — значит, можно пропустить по рюмке водки, можно поболтать обо всем на свете, можно вперехлест сыпать шутки и анекдоты. Но, пожалуй, любая беседа в конце концов приходила к одному и тому же финалу — к серьезному разговору о литературной работе. Тем паче, все мы знали: пройдет несколько часов — и за этот вот скромный письменный стол усядется крепыш Ликст, как его звали друзья, и на длинные узкие листки бумаги фраза за фразой плотными строчками начнут укладываться страницы новой книги — начнется таинство литературного труда.
Удивительно скромный и неутомимый труженик, Ликстанов всегда с большим уважением относился к работе других. Я вспоминаю один разговор. Речь шла о романе ленинградского писателя. Я отозвался о романе плохо, сказал, что он растянут, скучен и пустоват. Иосиф Исаакович улыбнулся своей умной улыбкой:
— Что плохо, то плохо. Но нельзя хаять все. В этой книге много очень верных и глубоких психологических характеристик. Есть и тонкое знание труда тех, о ком писатель рассказывает. Видать, что автор потрудился. Это, брат, со счета скинуть нельзя.
Так Ликстанов, сам противник всего рыхлого, серого, скучного в литературе, дал мне урок уважительного отношения к писательскому труду.
Это его уважительное отношение к людям вообще и к людям творческого труда в частности очень ясно чувствовали на себе молодые писатели. К знакомым и незнакомым, он присматривался к ним всегда сочувственно, внимательно, готовый прийти на помощь. И всегда он искал в них прежде всего хорошее.
Однажды в разговоре не очень лестно отозвались об одном из начинающих свердловских литераторов.
— Дурное в нем — наносное, — сказал Иосиф Исаакович. — Повесть-то у него — читали? — интересная. Есть в человеке божья искра. Дурное слетит, как шелуха. Лишь бы ядрышко было крепкое.
«Ядрышко» — это талант плюс труд. Сам Ликстанов представлял собой такое «ядрышко» почти в чистом виде. Свою яркую художническую одаренность он неустанно подстегивал трудом. Он не знал, он не хотел знать отдыха.
В день, когда его сразила смерть, Ликстанов собирался в свой первый послевоенный отпуск. А была уже осень 1955 года. Всеми признанный писатель, автор четырех многократно и во многих странах переизданных книг, лауреат Государственной премии, он не отдыхал более десяти лет. Наконец он решил передохнуть. Накануне поставил последнюю точку на последней странице «Безымянной славы», своей пятой книги. Лукаво улыбнулся:
— Целый месяц буду роскошно бездельничать.
Увы, писатель уходил в свой последний, бессрочный отпуск…
З. Янтовский
ЗА ВСЕ В ОТВЕТЕ
В День Победы сорок шестого года, особенно мне радостный тем, что после долгой разлуки проходил он в кругу семьи и близких товарищей, ко мне заглянул Евгений Лебедев, талантливый свердловский журналист (трагическая смерть не дала развиться его дарованиям), и с ним молодой человек, коротко назвавшийся Юрой. Он очень легко вписался в наше застолье и быстро завладел общим вниманием, покорил всех искрометным юмором, шутливостью. Я дивился неистощимости своего гостя. Ладный, открытый, брызжущий весельем, он все больше мне нравился. Мы разговорились, и у нас нашлись общие точки притяжения — военные гимнастерки со следами снятых погон и милый нам город Харьков, в котором прошла и его и моя юность. Я старше на семь лет. Заметная разница в возрасте, однако, не мешала случайной в сущности встрече перерасти в долголетнюю, почти четвертьвековую дружбу.
Юрий Яковлевич Хазанович (к тому времени он был уже автором двух книг: сборника рассказов «После боя» и документального повествования «34 недели на Майданеке») располагал к себе сразу. Приветливым взглядом, внимательностью, искренним интересом. И еще тем, что умел слушать. Мне приходилось встречать в литераторской среде людей, души которых полны только собой. Они по-своему открыты людям, готовы распахнуться, как только отыщется терпеливый слушатель. Но без взаимности. Стоит этому слушателю самому заговорить, пожелать излиться, как такие люди скучнеют, делаются рассеянными и пользуются любым поводом, чтобы увернуться от чужих излияний. До чужой жизни им дела нет. Совсем иначе вел себя Хазанович. Умение слушать было одним из драгоценных его качеств.
Круг его знакомств был широк. От заводского рабочего до секретаря обкома партии. Он легко сходился с людьми, и однажды встреченный человек становился его знакомым. Не обязательно близким, но таким, с которым он поддерживал какие-то отношения, для кого становился доступным. Как бы ни был занят.
Я мог прийти к нему в условленное время для работы и застать у него нежданно нагрянувшего знакомца. Поначалу я терпеливо пережидал, надеясь на скорое окончание беседы. Терпения, однако, не хватало, я уходил. Юрий Яковлевич смущенно извинялся, но ни жестом, ни взглядом не выказывал сожаления, что нам помешали.
Бывало наберешь номер его телефона — занято. И так могло продолжаться час и больше. Мы жили в двух кварталах друг от друга, но по каждому возникшему вопросу не побежишь. А иной раз приходилось.
— К вам не дозвониться, как в справочное вокзала, — как-то сказал я ему.
Он добродушно хохотнул.
— В самом деле так трудно? — он будто сомневался, но по глазам было видно — доволен своей, как бы теперь сказали, коммуникабельностью.
Звонки часто раздавались, когда мы работали вместе, и я невольно становился свидетелем долгих разговоров. Однажды позвонил известный в Свердловске рабочий. Юрий Яковлевич когда-то писал о нем, и это их сблизило. Позвонившему предстояло выступить на большом собрании. Обдумав свою речь, он решил проверить ее на Юрии Яковлевиче, заодно посоветоваться с ним. Коротким разговор не получился.
Звонили и просто так, поговорить «за жизнь», излить житейские невзгоды. Регламента для разговоров не существовало.
Расплачиваться приходилось напряженными часами ночной работы, когда уже никто не мешал. В его кабинете стоял застеленный диван, но бывало он не ложился и до рассвета.
Знаю, кто-то скажет: «Зачем же так транжирил свое время — самое большое богатство из данных нам судьбой». Что-то похожее говорил ему и я. «Да, да», — соглашался он, но ничего не менялось. И не могло измениться. Ведь он-то не считал, что транжирит время. Общаться с людьми значило для него жить.
Недавно читал про одного американского писателя. Свой дом он окружил высоким забором и не выходил за ограду, никого не принимал, ни с кем не встречался. Не переносил людей. Зачем только для них писал?
Не могу представить себе Юрия Яковлевича в подобном положении. Он задохнулся бы в такой, пусть и комфортабельной тюрьме.
За открытость и доброжелательство люди платили ему доверчивой откровенностью. Он был вроде копилки секретов. «Сберкассой», строго хранящей тайны вкладов. Бывал он и советчиком, и «огнетушителем». Случалось, повздорят между собой два товарища. Литераторы — народ легкоранимый. Не так взглянут друг на друга, не так что скажут — вспыхнут, и начнется… А потом переживают. Делиться обидами шли к Юрию Яковлевичу. Он становился вроде мудрого старца, хотя возрастом мало отличался от повздоривших. Во всяком случае такта у него хватало, чтобы потушить размолвку.
Общительность Хазановича была неотделима от его гражданственности. Неуемный интерес к жизни побуждал его поддерживать самые широкие связи с людьми. Вынесенные впечатления естественно становились заготовками или ядром заготовок для будущих характеров или сюжетных ходов, еще не родившихся, но могущих родиться в будущем.
Но это совершалось параллельно, как бы само собой, без ясно поставленной цели.
Хазановича не приходилось звать в газету, на радио, в документальное кино. Он сам туда шел. И уж если его просили написать статью ли, очерк ли, а то и дикторский текст к киножурналу, он откладывал все и принимался за работу. У него установились прочные, долговременные связи со многими заводами Свердловска. Заводская жизнь была для него своей, родной стихией. На турбомоторном заводе, костяк которого составил эвакуировавшийся из Харькова турбогенераторный, у него имелись и личные друзья. На этом заводе он работал инженером в предвоенные годы.