Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 50)
Просьба трогательная, но достаточно дерзкая.
Я читаю текст письма и узнаю стиль автора всей затеи.
Конечно же, это Евгений Андреевич Пермяк! Он душа комиссии, организатор «подарочных мероприятий». Я еще не знаю деталей, но слышала от товарищей о бурной деятельности Евгения Андреевича.
— Нижний Тагил должен подарить корову, — убежденно говорит Пермяк, — настоящую породистую тагилку!
— Почему именно мне предстоит заняться этим щепетильным делом?
Логика Евгения Андреевича несколько странновата, но оспаривать ее не приходится.
— Кому же, как не вам? Разве не вы пишете о совхозе «Зональном», где выращивают тагилок?
В ту зиму большая группа писателей, живущих в Свердловске (а были среди них и москвичи, и ленинградцы, и киевляне), готовила сборник очерков о Нижнем Тагиле. Мне предстояло написать о совхозе «Зональный». Я ездила туда, знакомилась с жизнью работников совхоза.
Этого товарищам казалось достаточным, чтоб поручить мне «добыть корову».
Забегая вперед, скажу, что подарок сделал не совхоз, а один из тагильских колхозов.
— Итак, Беллочка, ждем вас верхом на тагилке, — напутствовал меня Евгений Андреевич.
И вот я еду в Нижний Тагил, с бьющимся сердцем вхожу в кабинет Колышева; пока он читает письмо, осторожно рассматриваю его лицо.
Колышев хмурится, краснеет… Потом разглаживает чуть смятый бумажный лист и почти сердито говорит:
— Вы представляете, что значит тагилка? Ведь это сто тысяч! Понятно?!
Я молчу. Да и что я могу сказать? Чувствую себя крайне неловко. Начало кажется мне не предвещающим ничего хорошего.
Но тут я слышу в голосе моего собеседника какие-то иные нотки, хотя лоб его по-прежнему нахмурен.
— Фантазеры, ну форменные фантазеры…
Не знаю уж, из каких глубин сердца у меня вырывается запальчивый ответ.
Не буду приводить его дословно, потому что спустя более трех десятков лет трудно утверждать, что ты говорил именно эти слова, а не какие-нибудь другие.
Помню лишь, что весь пафос моей речи (а была она довольно длинной) основывался на впечатлении от незадолго до того (и впервые) прочитанной мною повести А. Грина «Алые паруса».
Я говорила, что — да, да, мы мечтатели, фантазеры, но вот приплыл ведь корабль с алыми парусами за девушкой в повести Грина. И не так ли надо жить, осуществляя добрую мечту?..
Не представляю себе, как могла бы я теперь позволить себе в деловом кабинете делового человека столь неделовую речь!
Но ведь я рассказываю о событиях тридцатилетней давности. Хватало тогда молодости, горячности и наивной непосредственности. К тому же надо сказать, что Евгений Федорович Колышев, как я позднее имела возможность убедиться, оказался именно тем человеком, с которым подобный разговор был вполне допустим.
Пока я говорила, он смотрел на меня сначала удивленно, а затем — с улыбкой, чуть-чуть ироничной, но явно поощряющей мою горячность.
С этой же улыбкой он вызвал секретаршу и попросил ее пригласить к нему заведующего сельхозотделом.
В комнату вошел высокий, какой-то вялый человек. У него были усталые глаза. Фамилии его я не помню. Помню лишь, как в усталых глазах заведующего сельхозотделом блеснули огоньки, когда Колышев рассказал ему содержание писательского письма.
— Ну, что скажешь? — спросил секретарь горкома.
Но глаза вошедшего опять потухли. Он пожал плечами.
А Евгений Федорович и не ждал ответа.
— Знакомьтесь! — обратился он к нам обоим. — Завтра поедете вдвоем в колхоз выбирать корову. Думаю, колхозники не откажут вам, когда узнают — для кого подарок…
И как-то очень лихо, как мне показалось, насмешливо, глядя на меня, добавил:
— Смотрите, не промахнитесь…
Само собой разумеется, мое участие в процедуре выбора коровы свелось к некоему «почетному» представительству. Всем было понятно, что мои познания в животноводстве ничтожно малы. Однако меня любезно знакомили со стадом.
— Вот Роза… Взгляните, пожалуйста… А вот Пеструшка… Тоже отличная корова… — говорил председатель колхоза.
Имя Павла Петровича здесь знали, сказы его читали. Весть о приезде «городских представителей», о том, кому предназначается необычный подарок, мигом облетела всю деревню, и «выбирать» корову помогали хором: члены колхозного правления, доярки, учителя и, конечно же, вездесущие и всезнающие ребятишки.
Когда наконец сошлись на том, что Зона — самая достойная из всех возможных претенденток, мы с заведующим сельхозотделом собрались уезжать. Провожали нас к машине все помогавшие выбирать подарок.
— Ты вот что, — шепнула мне доярка, в чьем ведении была Зона, — будут корову отправлять, проси, чтоб сена дали, а то чем кормить станете…
Спасибо, спасибо этой доброй заботливой женщине! Мне бы и в голову не пришла такая мысль. А благодаря ей я уже на следующий день снова сидела в кабинете Колышева и теперь, более уверенная в успехе, сказала ему о сене.
— Что ж, это резонно, — ответил он, — сделаем, сделаем все, что надо. Поезжайте домой, скажите товарищам, что миссию свою вы выполнили. А поближе к теплу мы вам пришлем корову…
Слова эти меня озадачили и испугали. Ведь юбилей вот-вот… Что означает «поближе к теплу»? Весной? Так до весны еще три месяца… Нет! Я не могу вернуться в Свердловск без коровы… Как я покажусь на глаза товарищам?
Я готова была заплакать.
— А вы как это себе представляли? Не в пассажирском же поезде корову везти… — устало говорил Колышев. Я, видимо, изрядно надоела ему.
И все же я решаюсь пренебречь ощущением неловкости, которое испытываю из-за собственной бесцеремонности, и возобновляю тему нашего первого разговора, в котором мне так помогли гриновские «Алые паруса».
Я рассказываю о том, что меня ждут «верхом на тагилке». Что по разработанному праздничному сценарию я должна прибыть во двор к Бажовым в утро шестидесятипятилетия писателя, ведя за собой красавицу тагилку.
Как бы это было здорово, празднично!.. Прямо-таки сказочно…
…Рабочий день кончился, но первый секретарь Нижнетагильского горкома партии не уходил из кабинета. Не уходила и я. Впрочем, мое присутствие здесь было уже не обязательно.
События развивались без моего участия. Евгений Федорович звонил по телефону, вызывал к себе каких-то людей, отдавал распоряжения, сердился, смеялся…
Среди тех, кто в этот вечер побывал на приеме у Евгения Федоровича Колышева, мне запомнился человек в железнодорожной форме. Запомнился потому, что он сдержанно и все же сердито спорил с Колышевым.
— Дак… не положено это… — говорил он. — Корову — и вдруг в пассажирском поезде…
— А я тебе толкую… прицепишь товарный вагон. Для Бажова… Понимаешь? Писателя такого знаешь? — хмуро возражал Колышев.
Старый железнодорожник молчал. На лице его было недоумение, недовольство.
«Вот ведь что выдумали…» — читала я в его глазах.
Однако не выполнить распоряжения не осмелился.
И через два дня, на рассвете, за мной в гостиницу заехала делегация, которой было поручено поздравить Павла Петровича. В нее входили председатель колхоза, доярка (та самая, которая шепнула о сене), редактор городской газеты и руководитель Нижнетагильского радио.
Они сообщили, что Зона уже прибыла из колхоза, погружена в вагон, и с ней — тонна сена.
Ехали мы весело. На одной из остановок наша милая спутница — доярка — побежала проведать Зону и принесла полный бидон парного молока.
Мы пили его за здоровье Павла Петровича Бажова и за здоровье Евгения Федоровича Колышева, так отлично организовавшего доставку подарка.
Мы представляли себе, как явимся к Бажовым ни свет ни заря и будем, конечно, самыми ранними поздравителями. Придется будить хозяев… Но ради такого подарка стоит…
Но — увы! — Мы и не подозревали, какой сюрприз приготовила нам капризная Зона.
Когда поезд остановился у свердловского перрона, мы побежали к «персональному» вагону нашей тагилки. Доярка приладила трап, накинула на шею Зоны веревку и, поглаживая ее по шее, тихонько уговаривала:
— Пошли, милая, пошли…
Но Зона заупрямилась. Может быть, она боялась высоты, с которой ей предстояло спуститься? А может быть, ее не устраивал слишком узкий трап? Этого она нам не сообщила. Широко расставив ноги, стояла Зона посреди товарного вагона, не проявляя никакого намерения сдвинуться с места.
Пришлось всем нам забраться в вагон и общими усилиями столкнуть ее по трапу вниз.
Но тут начались новые неприятности.
После того как мы какими-то кружными путями вывели корову с вокзальной территории и оказались на городской мостовой, наша бедная Зона совсем потеряла способность двигаться. Ноги ее скользили по асфальту, разъезжались в стороны…