Михаил Батин – Слово о товарищах (страница 36)
Как видно из этих извещений, поэты проявляли себя наиболее активно. Секция поэтов работала с полной нагрузкой. Поэтические «четверги», как правило, собирали много не только пишущих, но и интересующихся.
Правда, как-то на одной из этих афишек появилась и такая приписка (сделанная, как резолюция, наискось, вероятно, одним из участников очередного «четверга», оставшимся неудовлетворенным):
Для работы творческих секций имелось теперь специальное помещение — комната писателя в тогдашнем городском Доме партийного просвещения, на площади 1905 года. (Ныне там редакции журнала «Уральский следопыт» и молодежной газеты «На смену!».) Там проходили теперь все сборы писателей. Многие, не имея необходимых условий дома, приходили сюда работать постоянно, как на службу.
Перед писателями выступал академик А. Е. Ферсман, рассказавший о стратегических резервах геологии и их значении для войны, академики В. Н. Образцов, В. А. Обручев. Часто бывали фронтовики.
Жизнь выдвигала проблемы. Редколлегия стенгазеты «Перо — штык» обратилась к писателям с просьбой поделиться с товарищами своими мыслями по поводу пьесы А. Корнейчука «Фронт». С откликами выступили Шагинян, Караваева, Ляшко.
«Мы, писатели, — писала Мариэтта Шагинян, — читаем книги не только по-читательски, но и по-писательски. Одна настоящая книга вытягивает за собой десятки других, сразу облегчает работу писателя, приносит с собой глубокое дыхание, воздух. Когда долго нет настоящих книг, в литературе наступает «макаронный» период. Кое-кто из нас всерьез принимает свое «макаронное» дело за литературу…
Но литература — это голос общества, это выражение того, что чувствуют люди, это такое слово, что, — когда оно сказано вслух, — общество узнает в нем свою мысль, свою потребность, свой опыт и кричит сказанному слову: да! Вот такое нужное, смелое, настоящее слово, такую настоящую литературную вещь сделал Корнейчук своей пьесой «Фронт».
Горлов — головотяп, губящий наше дело на фронте, — это старый, знакомый тип, это обобщенный тип, с которым мы боролись на каждом этапе советского двадцатипятилетнего строительства. Горловы сидели и в нашей среде под разными обличьями (рапповскими в том числе), и мы с ними боролись. Горловы могут погубить всякое дело. Это — паразитарные типы, не желающие в новой обстановке учиться, думающие, что можно побеждать в 42-м году, как побеждали в 20-х. Это — механицисты, прирожденные антидиалектики. Попадаются они и на тыловой работе: в наркоматах, в обкомах, в исполкомах, в завкомах. С горловыми надо нам говорить большим литературным разговором, а не макаронами».
«Надо, — заканчивала Шагинян, — тыловым писателям учиться так писать «тыл», как Корнейчук написал «Фронт».
Обсуждение вылилось в горячую дискуссию. Соглашаясь с общей оценкой «Фронта», писатели расширяли и углубляли соображения, высказанные Шагинян.
Жаркие споры велись вокруг «уральской темы», ставшей предметом многих горячих обсуждений и толкований.
Слово «Урал» стало в те годы символом трудолюбия нашего народа, силы и мощи Советской державы, синонимом любви и беззаветной преданности Родине. Было почетно называться уральцем. Уральцами стали охотно называть себя и те, кто еще совсем недавно никак не чаял очутиться на Урале, пока, подхваченный военным шквалом, не перенесся за каменные столбы, помечающие собой границу между Европой и Азией.
В неслыханном военно-промышленном соревновании Урал и Сибирь побеждали Силезию и Рур. Это было чудо, свершенное трудовым людом под руководством коммунистов.
Уральцы и работали, и дрались хорошо. Уральские воинские соединения становились гвардейскими, награждались орденами. В первые же месяцы войны широкую известность среди трудящихся Урала получила Третья гвардейская дивизия; затем — Двадцать вторая… Уходит на фронт Добровольческий танковый корпус, снаряженный, укомплектованный целиком тружениками трех уральских областей — Свердловской, Челябинской, Пермской, и после первой боевой операции на знаменитой Курско-Орловской дуге также получает высокое звание гвардейского. В бою под Ленинградом нижнетагильский слесарь Илья Шалунов, повторяя бессмертный подвиг одного из героев Бородина 1812 года, с оторванной рукой штурмует дзот врага… Герой зачислен навечно в списки своей части. И так же отважно идет в дни Орловской битвы на укрепления врага под шквальным огнем уральская пехота…
Сколько городов прислали на Урал письма с изъявлениями благодарности за свое освобождение из гитлеровской неволи!
Учреждаются переходящие знамена в честь отличившихся уральских частей. За обладание ими шла упорная борьба между предприятиями. Знамя получал тот, кто работал лучше.
В чем же особенности уральца, если говорить о его отображении в литературе? Отличается ли уральский рабочий от своих московских, ленинградских, волжских собратьев? В чем вообще «специфика» Урала как резервуара неиссякаемой человеческой энергии, рабочей смекалки, как края замечательных умельцев, дела которых на глазах становились творимой легендой? Как передать колорит Урала?
Писатели искали ответа на эти вопросы, ибо жизнь требовала, чтобы Урал — арсенал победы — во весь рост предстал со своими делами и людьми в произведениях литературы и искусства.
Но верные ответы удавалось найти далеко не всем. Кое-кто пытался пойти по линии наименьшего сопротивления; ставя почаще прилагательное «уральский», надеясь, что тем самым «обураливает» свое произведение. Ничего дельного из этого, конечно, не получилось, и на обсуждениях такие «уральские» повести и рассказы подвергались сокрушительному разносу. Последнее слово обычно оставалось за Бажовым. Он долго молчал, теребил бороду или попыхивал папиросой (трубку он стал курить позднее), потом говорил сдержанно, но убежденно-твердо:
— А Урала-то нет. — И его мнение воспринималось как приговор, окончательный, не подлежащий обжалованию.
Бажов слыл непререкаемым авторитетом не только по части Урала, но и в общих литературных оценках. Энциклопедически образованный, настоящий эрудит во многих отраслях знания, он стал центром, вокруг которого фокусировалась вся работа Свердловского отделения.
Павел Петрович вообще был очень строг в оценках и требовал абсолютной исторической, этнографической и прочей достоверности, точности во всем («не знаешь — не берись»).
Помнится, уже после войны говорили о фильме «Каменный цветок». Павел Петрович осторожно высказал свое мнение. Фильм нравился ему, нравилась игра исполнителей роли Данилы и Хозяйки. Однако имелось и несколько замечаний.
— Не хватает уральского-то… Поют «Калинку-малинку», а разве нет хороших уральских песен…
Точно так же его возмущало, что иные художники-иллюстраторы обувают героев сказов в лапти, тогда как лаптей на Урале, в частности на его родине в Сысерти и Полевском, почти не носили; в «Серебряном копытце» лесная косуля, грациозное дикое животное, изображается почему-то домашним козлом.
До глубины души огорчали и расстраивали его поиски фальшивой «уральской экзотики». Урал должен быть в самой ткани произведения! Только так.
Очень обидно, что на Свердловском радио не сохранили магнитофонные записи с высказываниями Бажова. А записей этих делалось много, и они стоили иных толстых литературоведческих трудов.
Не менее интересны были и высказывания Павла Петровича о делах театральных. Я в те годы был членом художественного совета тюза, участвовал в приемке всех спектаклей, и мне часто доводилось видеть на спектаклях сидящим среди зрителей-ребят Бажова. Театр этот очень своеобразный, рассчитан на детей и подростков, но Павел Петрович, кажется, любил ходить сюда. Именно на подмостках тюза увидела впервые свое сценическое воплощение его «Малахитовая шкатулка». Инсценировку делал С. Корольков. Павел Петрович был ею недоволен; она неоднократно переделывалась, однако полного удовлетворения от нее он так и не получил. В этом смысле куда удачнее оказались «Ермаковы лебеди», работа Пермяка. Вообще, повторяю еще раз, такой требовательно-строгий литературный судья, как Бажов, при всей своей безграничной человеческой доброте и мягкости, когда дело касалось искусства, мог служить образцом. Он не признавал компромиссов.
Но уж зато как радовали его детская непосредственность и искренность. С восторгом делился: был в тюзе, какой-то парнишка подбежал (во время действия!) и спросил: «А борода у вас настоящая?» «Борода, вишь, показалась не настоящая!»
Когда разразилась война, Бажов сам, без вызова, пришел в обком партии и заявил, что отдает себя в полное распоряжение партийных органов, готов пойти на любую работу. Его послали главным редактором в Свердлгиз. Проработал он там недолго: надо было читать много рукописей, а у Павла Петровича начинались серьезные нелады со зрением. «В глазах черные точки, ни черта не вижу!» — огорченно признавался он в минуты откровения. И как ни добросовестно относился Павел Петрович к своим обязанностям, должность главреда явилась для него непосильной нагрузкой. Из Свердлгиза пришлось уйти. А вскоре его избрали председателем правления выросшего Свердловского отделения СП. На этом посту он оставался вплоть до своей смерти.