Михаил Барышев – Потом была победа (страница 41)
— Ничего, сладит… Он у нас бойкий. Танк вот только в первый раз видит и оробел чуток.
— Первый раз всем страшно, — согласился бронебойщик. — Потом обвыкаешь, так ничего. Я вот когда мальчонкой на медведя пошел, тоже едва в штаны не наклал, а потом уж не пугался… Танк, конечно, медведя посерьезней, но и у него слабинка есть. Слеповат он на глаза. Ты, сержант, патронов не жалей. Шпарь по щелям. Они этого не любят.
Бронебойщик говорил, а сам тем временем деловито устраивался с длинным, похожим на кочергу ружьем. Бронебойная однозарядка была пудового весу, но большеносый вертел ее в руках как соломинку.
Позицию он выбрал метрах в трех от блиндажа, где не были обрушены стенки траншеи. Деловито подкопал бруствер и расставил в углублении лапчатые сошки. Железный надульник квадратной блямбой нацелился в сторону приближающихся танков.
Юрку он усадил под стенкой и дал ему противотанковую гранату.
— Главное, не гоношись зря, малый, не дрейфь, — строго сказал он. — В такой траншее нас танк не достанет. Добрую траншею фрицы сварганили… Давно воюешь?
Юрка ответил, что шестой месяц.
— Ну, а я третий год, — усмехнулся бронебойщик. — Седых моя фамилия. Иван Седых, с Тобола. Зареченский район, село Ворзога. На всякий случай запомни.
Потом он спросил у Юрки фамилию и удивился, что тот из Москвы.
— Какого же лешего тебя в пехоту занесло? Москвичи в артиллерии служат да еще летчиками. В пехоте больше всего мы, деревенские… Ты зря гранату не трать, последняя она. Подпускай ближе и под гусеницу кидай. На одной ноге эта «пантера» не убежит.
Седых деловито сплюнул, двинул короткую рукоять затвора. Загнал в ствол пузатый патрон.
— Хороша пушка, — сказал он, — только шибко в плечо бьет. Аж кости хрустят.
Он приложился щекой к планке, обтянутой дерматином, и поправил затыльник.
— Ты, гляди, автоматом танк не трогай, — сказал Седых так, словно Юрка из автомата мог расстрелять приближающийся танк и лишить бронебойщика законной добычи. — Ты по фрицам шпарь, отжимай их от танка и меня прикрывай. Ну, а в случае чего…
Он не договорил, примерился глазом к прицелу, пошире расставил ноги и опять сказал, что ружье сильно отдает при выстреле.
— Меня прижучат, тебе тоже конец, паря, — сказал бронебойщик, разглядывая танки. — Прут как, едрена вошь… Ты гляди, паря, не запамятуй, Седых моя фамилия… Иван Седых… Зареченский район.
Танки были близко. Оставив еще одну горящую машину, «пантеры» миновали полосу заградительного огня и стремительно шли к траншее, охватывая ее грохочущим веером. Виляли, обходили воронки, переваливались на выбоинах. Юрке хорошо было видно, как качаются приземистые башни и длинные стволы пушек с пузатыми надульниками шевелятся на фоне светлого неба. Из пушек вырывались желтые пряди. Бруствер густо пылился от пулеметных очередей. Взрывы вспыхивали где-то позади, за траншеей.
Выстрелы не пугали Юрку. Он боялся, что танк раздавит его. Расплющит стальными гусеницами. Сомнет, перемелет кости и оставит не трупом — бесформенной лепешкой. Однажды он видел немца, раздавленного танком. Голова не попала под гусеницу, а остальное было раскатано по земле. Кожаный поясной ремень тоже был разглажен. Целая, не тронутая смертью голова высилась над этими разутюженными останками человека.
Заградительный огонь не остановил танки. Что же могут сделать люди, притихшие в траншее с автоматами и винтовками? Что может сделать танкам бронебойщик Седых со своим нелепым ружьем, похожим на старинную пищаль? Что может сделать Юрка Попелышко с единственной противотанковой гранатой?
Харитошкин примерился и стал стрелять по ближнему танку, который, словно учуяв людей, катил прямо на участок траншеи, занятый разведчиками.
Лязг гусениц и шум моторов давил, оглушал…
Седых размеренно бил по танкам. После каждого выстрела длинное ружье судорожно вздрагивало, тяжело откидывая бронебойщика. Тот морщился, перезаряжал и снова приникал к прицелу.
Ружье не брало лобовую броню. Седых видел, как короткими фиолетовыми огоньками чиркают по ней пули. Если бы танк повернулся боком. Хоть на минуточку… Только теперь уже не повернется. Теперь у него ход напрямую.
И все-таки Седых бил и бил из своего массивного «дегтяря».
Танк шел на Попелышку. Стальной, грохочущий, неудержимый. Он надвигался как скала, как камень, сорвавшийся с откоса, как океанская волна, летящая на одинокую шлюпку.
Сколько осталось до траншеи, пятьдесят метров или двести, Юрка не соображал. Он не мог оторвать оцепеневших глаз от квадратной, прерывисто гудящей смерти, которая надвигалась на него. Он очень хорошо видел ее. Видел башню с жерлом пушки, камуфлированную броню, скошенный срез стального брюха. Видел блестящие литые траки, которые, выгибаясь, рвали, кромсали, пережевывали траву, крушили цветы иван-чая. Траки переливались, тускло отсвечивали. Они были стерты, как подковы лошади. Как тысячи, неисчислимое множество подков, несущихся на Юрку, чтобы затоптать его, смять, расплющить, растереть на земле.
Пушка танка стала укорачиваться, опускаться. Ствол превратился в развернутое кольцо, из которого в упор вылетели лоскуты пламени. Рядом с траншеей вздыбилась земля, закрыла солнце, обдала гарью, что-то воткнулось в уши, тупое и больное.
Юрка взглянул на небо. Оно померкло, стало дымным и грязным. Копоть неряшливо размазалась на голубизне. Будто горела земля, горел воздух, горело небо. Гарь забивала дыхание и слезила глаза.
Танк встал железной громадой. Тупая башня, как безглазая голова, повернулась и что-то выискала. Пушка ее торопливо плюнула огнем…
Вот как выглядит конец света…
Юрка напоследок увидел, как полузасыпанный землей бронебойщик шарит противотанковую гранату и не может ее найти. Когда танк оказался над траншеей, бронебойщик обнял Юрку и кулем упал вместе с ним на дно.
Над головой раздался оглушающий лязг, в лицо ударило горелым маслом, жаркий огонь опалил шею. Стенки траншеи осели под тяжестью гусениц. Яростно проскрежетало железо…
Затем стало тихо, и Юрка с удивлением сообразил, что он жив. Бронебойщик со стоном заворочался, открыл глаза, с минуту оторопело глядел, затем сообразил, что произошло.
— Пропустили, — отплевывая хрустящую на зубах землю, жалобно сказал он. — Граната где?
Гранату нашли на дне траншеи.
Противотанковое ружье уцелело. Бронебойщик передернул затвор и сунул вздрагивающими пальцами патрон.
— Сейчас я тя в зад шлепну, — выругался он, рванул ружье, чтобы ударить по прорвавшемуся танку. Ружье зацепилось дулом за сорванную обшивку траншеи.
Выстрелить по уходящему танку Седых не успел, потому что накатывалось еще одно грохочущее чудовище, а за ним, сбиваясь кучкой под укрытие брони, бежали автоматчики в касках, поблескивающих на солнце.
Попелышко почувствовал, как у него слабнут руки, как что-то тошнотворное разливается по телу, лишает силы, воли… Уже нет желания убежать, спрятаться. Хочется откинуть автомат, лечь на бруствер, закрыть руками голову и покорно ждать, пока танк растопчет его.
— Ага, гадина! — слышит он торжествующий крик бронебойщика. — Накрылся еще один, сволочь! Гляди, разведка… Растопырь глаза!
Юрка находит еще силы выглянуть через бруствер и видит, как чуть правее горит, выбросив смоляной столб дыма, подбитый танк.
На бруствере взбрызгиваются знакомые фонтанчики. Те, кто бежит за танком, строчат на ходу из автоматов.
Сбоку раздается заливистая очередь «дегтяря». Значит, Харитошкин жив и бьет по танкам, отсекает бегущих автоматчиков. Очереди выводят Попелышко из оцепенения. Он приникает к брустверу и начинает стрелять по немцам.
«Прячетесь, сволочи, трусите! Нет, не пройдете пока я жив! Не пройдете!»
Наверное, он кричит, потому что Седых тревожно оглядывается. Видит, что Юрка бьет короткими прицельными очередями, и снова приникает к ружью.
Пули чиркают по неуязвимой броне, высекают оранжевые злые жучки, но не могут одолеть сталь…
Пушка второго танка снова начинает зловеще укорачиваться, превращаясь в зияющее кольцо, готовое в упор ударить огнем.
Тут Юрка видит, как правее, на бруствере, показывается человек и ползет навстречу бронированной смерти. В руке у него что-то тяжелое. Ползет он проворными, рассчитанными движениями, стремительными и неожиданными. Вокруг него вспыхивают пыльные фонтанчики, а он ползет, припадая к земле, скрываясь в воронках.
По разорванному рукаву маскировочного костюма и тяжелым ботинкам Попелышко догадывается, что ползет навстречу танку старший сержант Орехов.
Юрка лихорадочно опорожняет диск автомата, отбивает бегущих за танком немцев, чтобы отгородить Орехова от автоматных очередей, все гуще и гуще расстилающихся вокруг.
«Сейчас… Сейчас!.. Сей-час!» — оглушительно стучит в голове молот. Сейчас пулеметный огонь «пантеры» сомкнется, перехлестнет Орехова. И танк подомнет его.
С каждой секундой они становятся ближе — человек и танк. Стальная махина с пушкой и пулеметами, с мощным мотором и лязгающими гусеницами и помкомвзвода разведки Николай Орехов в разодранном маскировочном костюме.
«Сейчас!.. Сейчас…» — стучит в голове у Попелышко. Он видит, как его очередь подсекает немца, выскочившего из-за танка. Но не успевает обрадоваться удаче. Орехов взмахивает рукой, и под гусеницей вспухает взрыв. Танк вздрагивает, словно волк, угодивший в капкан, суетливо бьет из пушки и останавливается. Затем со скрежетом начинает разворачиваться и подставляет бок бронебойщику Седых.