Михаил Барышев – Потом была победа (страница 40)
Это понимали все. Понимал Сиверцев, требовавший подкреплений, понимал лейтенант Нищета, сидевший в развороченном доте, хотя и имел право отвести остатки штурмовой группы под укрытие берегового откоса и подождать, пока батальоны, которым разведчики проткнули щелку в обороне противника, покрепче сядут в траншее.
Мог отвести… Но Нищета знал, что он этого не сделает, даже если получит приказ Барташова. То, что заставляло разведчиков оставаться в цепи, было выше приказа. Долг не позволял разведчикам уйти, хотя они и сделали свое дело, хотя осталась их в живых половина…
Немецкие батареи, скрытые за лесом, вдруг прекратили обстрел. Смолк рыкающий, клекочущий посвист снарядов, скрипучее шелестение мин, оглушающие разрывы. Казалось, устали немцы, а может, поняли, что артогнем не выковырнешь из траншеи упрямых «иванов».
На плацдарм, на солдат, обалдевших от грохота взрывов, навалилась тишина. Она ошарашила неизвестностью, накаленной и непонятной.
— Гляди-ка, кончилась стрельба, — удивленно сказал Юрка Попелышко и вытер рукавом лицо. — Смотали фрицы манатки! Теперь и покурить можно… А здорово мы им по морде дали, товарищ лейтенант!
Нищета повернул грязное, со ссадиной на лбу лицо и недовольно поглядел на Юрку.
— Ты, курский соловей… Рано расчирикался, — хмуро сказал он, — Гляди, как бы мы еще сами кровью не умылись…
Юрка, обиженный словами лейтенанта, повернулся к Орехову. Но тот будто и не слышал разговора. Не шевелясь, лежал он за стенкой и вглядывался в кудрявую, мягкую издали опушку лесопосадки. Елочки и сосны на таких посадках стоят аккуратные и старательные, как первоклассники в первую школьную неделю.
За бруствером темнели низкие пни. Наверное, по краю поля в излучине был лесок. Когда немцы строили траншею, лес спилили. Бревна пустили на накаты, горбылями и плахами укрепили стенки, из верхушек наделали стояков и кольев. Аккуратный народ немцы. Пеньки спилили по самую землю. Из травы едва видать.
Между пеньками разросся иван-чай. Пурпурные головки его выглядывали из зелени травы. Торчали, как растопыренные пальцы, узкие, с темнотой к средине листья. Хорошее растение иван-чай. Первым поселяется на вырубках, на гарях. Тянется вверх, раскидывается по сторонам, а под его защитой проклевываются из земли молодые березки и осинки. Поднимется поросль, погубит иван-чай, своего защитника. Но не беда, иван-чай свое дело сделал. Как зацветет он, пчелы его навещают, а к осени, когда лист в силу войдет, его можно насушить и вместо чая заваривать. Лугом такой чай пахнет, прелью зеленой и горьковинкой листвяной.
Люди друг друга убивают, деревья под корень пилят, а иван-чай растет. Его же не заставишь: не расти… Повременить, пока война кончится.
Солнце уже припекало. Маскировочные брезентовые костюмы высохли и жарко липли к телу.
Хорошо бы сейчас полежать в лесу, раскинув руки, и посмотреть, как солнце бьет сквозь кружево ветвей и расстилает на траве узорные ковры. Ощутить, как пахнут желтые медуницы и фиолетовые головки клевера.
— Попить бы, — сказал Смидович. — Утром воды по горло было, а сейчас и капли нет.
— Может, к речке сбегать? — предложил Попелышко.
— Не пройдешь, зацепят, — ответил лейтенант. — Харитошкин, у тебя не завалялась фляга? Ты человек запасливый.
— Кабы был запасливый, так догадался бы с собой штаны лишние захватить, — невесело ответил Харитошкин. — С голым задом приходится воевать… Эх, достать бы мне того фрица, что на меня ракеты кинул! Я бы его, паршивца, по винтикам разобрал…
Юрка покосился на прорехи сержанта и перешел на край блиндажа. Так, чтобы между ним и Харитошкиным находились лейтенант и Орехов.
Николай вгляделся в лесопосадку и тревожно крикнул:
— Идут!
— Кто идет? — не понял Попелышко.
Он подскочил к Орехову и высунул голову из-за бруствера.
Сначала он ничего не разобрал. Возле зеленой каемки посадок вроде выросли стожки сена? Но еще больше он удивился, когда стожки расползлись по сторонам, зашевелились, как живые, и двинулись по полю.
— Танки, — почему-то шепотом, похожим на сдавленный глоток, сказал Орехов. — Танки это, Юрка.
Попелышко невольно втянул голову в плечи. На дальнем краю пустоши двигались не стога, а немецкие танки. С пушками на башнях и пулеметами. С броней, которую не пробьет очередь автомата, не прошибет винтовочная пуля. Многотонные неуязвимые чудища ползли на Юрку.
Один… второй… третий… десятый.
Десять танков катили прямиком на Юрку Попелышко, у которого в руках только автомат и нож. Через пятнадцать минут они окажутся здесь. С грохотом и лязгом навалятся на траншею. Задрожит земля, обрушатся стенки и живьем похоронят Юрку.
Холодный пот выступил на лбу. Мелко задрожали колени, и тело само собой сползло с бруствера. Юрка прижался к шершавому, разорванному бетону и оглянулся назад. Еще ведь можно убежать: ящерицей метнуться из траншеи и спрыгнуть с обрыва к реке. Туда танки не пройдут, потонут. Там они не достанут Юрку Попелышко.
Юрка повернул лицо и в упор встретился с напряженными глазами лейтенанта.
— Вот тебе и «сматывают манатки», товарищ Попелышко, — раздельно сказал лейтенант. — Намнут еще нам холку…
Оттого, что Нищета назвал Юрку — «товарищ», тот вдруг ощутил, как крепко и незримо связаны все шестеро, что лежат в разбитом блиндаже. Как едины они и ответственны друг перед другом. И порвать эту невидимую связь, повернуться к ней спиной нельзя.
Попелышко ужаснулся своим мыслям, своему страху. Хоть зубы у него и мелко стучали и остановить этот стыдный стук Юрка не мог, голова заработала ясней. Он вдруг понял, что, если побежит сейчас к реке, любой из разведчиков пристрелит его, и это будет справедливо. Такое же право будет и у него, у Юрки, если кто-либо другой не выдержит и побежит вниз. У него будет право убить человека. От этого сознания у Юрки похолодел затылок, и руки до боли сжали бесполезный автомат.
И еще Юрка подумал, что жить ему на свете осталось четверть часа…
Нищета тоже испугался, увидев танки. Но никто и не догадался, что у командира штурмовой группы промелькнули мысли почти такие же, как и у Юрки.
Лейтенант поглядел на танки и на небо, которое равнодушным океаном стлалось над лесом, над траншеями, над июньской землей.
— Приготовиться к отражению танковой атаки! — громко, как на учении, скомандовал он.
Харитошкин сменил диск, вытащил из мешка три противотанковые гранаты. Гранаты разделили. Орехов и Нищета поползли влево, а Петухов и Смидович — вправо от блиндажа.
Юрка остался с Харитошкиным. Пулеметчик должен был бить по смотровым щелям танков. В случае если танк прорвется и пойдет на них, сержант должен был подорвать его гранатой.
Харитошкин положил гранату рядом с собой и сказал Юрке:
— Ты не лапай… Я сам кину, а то зря испортишь.
И приник к брустверу, впившись глазами в танки. К траншее катили «пантеры» — с пушками на башнях и с пулеметами на щитках водителей. Башни приземистые, на боках кресты. Когда танки прямо идут, крестов не видно. Все десять на разведчиков не попрутся. Наскочат один-два, так с ними и потягаться можно.
Харитошкин ощутил локтем ребристую насечку гранаты и решил, что кинет ее сзади танку, вдогонку. Присядут они с Юркой в траншее, пропустят над собой танк и шлепнут его. За парнем надо только присматривать. В таком деле и оробеть недолго. Ишь побелел, как береста, и глаза остекленились…
Танки расходились веером. Гусеницы рвали дернину, и по пустоши тянулись за ними серые пыльные хвосты. За танками неровной цепочкой, сбивающейся под прикрытие машин, бежали автоматчики.
Артиллерия из-за реки открыла беглый заградительный огонь.
Бронированные жуки оказались увертливыми и неуязвимыми. Они виляли по пустоши, замирали на месте, плевались лоскутами пламени из длинных пушек и упрямо шли вперед. Взрывы заградительного огня глушили рокот моторов, лязг гусениц, и казалось, что танки легко и бесшумно катятся по полю.
Юрка прижался к брустверу и боялся пошевелиться. Ему казалось, что малейшее движение выдаст его танкам и те сразу ударят из пушек по разбитому доту, возле которого прилип к земле Попелышко.
— Диски готовь! — кулак Харитошкина больно ткнулся Юрке в бок. — Чего скукожился, как таракан в щели?… Диски!
Танки расходились. Крайние целили сначала во фланги, а потом — навстречу друг другу, чтобы сжать пятачок плацдарма, захваченного русскими, раздробить его, сокрушить, смять.
Четыре танка метили в центр. Туда, где был стык батальонов, где, прикрывая этот стык, залегли шестеро разведчиков.
Может, удастся подорвать гранатами один танк, два, только остальные все равно пройдут, разрежут надвое плацдарм и выскочат к флангам.
Заградительный огонь становился гуще. Дымными кострами запылали два танка. Где-то неподалеку оглушительно захлопала сорокапятка, но танки полыхнули кучным огнем, и сорокапятка замолчала…
В траншею спрыгнул солдат с длинным ружьем и тяжелой брезентовой сумкой на поясе.
— Привет, разведка! — низким голосом сказал он. — В компанию примете?.. Второго номера у меня накрыло. Подсобить надо.
Он высморкался, приставив к большому носу грязный палец. Звук был такой, будто просвистела пулеметная очередь.
— Тише, немцев испугаешь, — усмехнулся Харитошкин. — Юра, поможешь человеку.
Увидев, что большеносый неодобрительно поглядел на Попелышко, сержант добавил: