Михаил Барятинский – Сто дней (страница 10)

– Нас услышат Хабаровск, Чита, Екатеринбург, – продолжал Зворыкин, – кроме того, Архангельск.

– А на юге России?

Зворыкин понимающе кивнул.

– Екатеринодар, Новороссийск, еще Севастополь и Таганрог.

– Так там же немцы, – удивилась императрица.

– Вот немцы и услышат, – улыбнулся подпоручик.

– А Москва?

– И Москва услышит, Петроград, Гельсингфорс, Париж, Лондон. Через Читу услышит Владивосток, а там радиостанция мощная, американская, 65 киловатт. Если даже нас кто-то не услышит, то Владивосток услышат все.

– А вы уверены, что они дальше передадут?

– Да кто же в здравом уме не ретранслирует такое сообщение?

– Ретра что? – переспросила императрица.

– Ретранслирует, то есть передаст дальше.

– Мария Николаевна, – вступил в разговор Волков, – кроме того, ведь есть телеграф.

– Телеграф стучит с полуночи, – подтвердил Зворыкин.

– Хорошо, господин инженер, передавайте сообщение, – вздохнула императрица, – пора уже. А вы, господин полковник, проследите, чтобы у Владимира Козьмича не было проблем.

– С вашего позволения, Мария Николаевна, – смущенно проговорил Волков, – но я войсковой старшина, а вы вот уже второй день именуете меня полковником.

– Если именую, значит полковник, – палец Машиной руки коснулся груди казака, – поздравляю вас с полковником, Вячеслав Иванович, со старшинством в чине… А когда вас произвели в полковники, ну… раньше?

– 17 сентября 1918 года, – вытянулся Волков.

– Вот со старшинством в чине с 17 сентября. Извините, что так буднично. Спасибо вам. Все эти дни вы действовали решительно и быстро. Мне бы хотелось, – пальцы императрицы ухватились за ремень портупеи на груди полковника, – чтобы вы и дальше были подле меня. У меня к вам будет просьба, но это потом, ладно? А сейчас мне пора.

Когда Маша в сопровождении Николая поднялась на площадку лестницы и оставшиеся внизу люди уже не могли их слышать, Николай негромко спросил: «Ты поняла, с кем разговаривала?»

Маша недоуменно взглянула на него, хлопнула ресницами и остановилась.

– Погоди, погоди, ты же, кажется, что-то говорил? Зворыкин… Зворыкин… Ну да, он изобрел это… как его, а, вот – телевидение! Да?

Николаю оставалось только еще раз подивиться Машиной памяти. Пару месяцев назад, рассказывая ей о талантливых людях, покинувших Россию в результате революции, он всего один раз упомянул фамилию Зворыкин. А Маша запомнила. А вот о том, что гениальный изобретатель осенью 1918 года занимался радиоделом в Омске, Николай понятия не имел.

Во время обеда за столом были только «свои», и Маша опять заметно скисла. Видимо, предстоявшее продолжение вчерашнего совещания и встреча с генералом Сыровы пугали ее. Поэтому после обеда Николай тихо сказал ей: «Пойдем поговорим», и увел в кабинет.

– Ну что опять случилось? – спросил он, глядя как Маша заметалась по комнате.

– Я боюсь, – ответила она.

– За что я тебя люблю, Машка, так это за честность, – рассмеялся Николай.

– Правда? – совсем по-детски заглядывая ему в глаза, спросила она.

– Правда. А теперь объясни, чего ты опять боишься? Ведь мы вчера вроде бы все обговорили?

– Боюсь перепутать что-нибудь.

– Что ты можешь перепутать? Тебе надо озвучить назначения первых лиц, командиры корпусов, дивизий и ниже – это не твое дело, не барское!

– Но ты же говорил, что надо выдвигать молодежь!

– Надо, но не прямо же сейчас! Сейчас надо утрясти структуру армии, а молодежь можно двинуть чуть позже, в ручном режиме. Сегодня будет достаточным произвести Пепеляева в подполковники.

– А Сыровы?

– Что Сыровы?

– Что делать с ним?

– Вот тут сложнее, – Николай вздохнул. – В твоей власти освободить его от командования фронтом. Как командующий Чехословацким корпусом он подчиняется не тебе, а генералу Жанену. Жанен едет в Омск, с ним, кстати, должен приехать и министр обороны только что провозглашенной Чехословацкой Республики генерал Штефаник. Вот он – крепкий орешек.

– А Сыровы?

– Сыровы, насколько я помню, весьма неглуп, амбициозен, впрочем, как и все выдвиженцы – весной 1918 года он был еще поручиком – самолюбив, даже болезненно самолюбив. Избавиться от него будет трудно.

Маша тяжело вздохнула.

– Но необходимо, – продолжил Николай. – Попробуем разыграть спектакль. Выведи его из себя. Он ведь, судя по всему, тебя ни в грош не ставит. Заставь его взбеситься, оскорбить тебя!

– А дальше?

– Я с офицерами охраны буду за дверью, ворвемся и повяжем генерала. Полагаю, что тогда все упростится. Тем более что будет живой свидетель его безобразного поведения – Богдан Павлу. Он журналист, интеллигент и, по-моему, презирает всех этих выскочек, что Сыровы, что Гайду.

– Вот как? Не знала.

– Но ты сделала ставку на Гайду. Будем его играть, он действительно очень популярен среди чехословаков. А вот как военачальник он ноль. Поэтому начальником штаба к нему – Войцеховского. Кадровый офицер Русской армии, выпускник Николаевской академии.

Маша сморщилась – с Николаевской академией у нее были связаны не слишком хорошие воспоминания.

– Он закончил ее в 1912 году, – уточнил Николай.

– Ладно, – вздохнула Маша, – пора. Ты только вовремя ворвись, а то он меня еще убьет ненароком.

– Я постараюсь, – засмеялся Николай и вышел.

В «приемной» уже находились Сыровы и Павлу, в окружении нескольких русских и чехословацких офицеров.

– Государыня ждет, – провозгласила Александра Александровна.

Сыровы, хмыкнув, прошел вперед, за ним последовал Павлу.

Маша внимательно оглядела гостей. Ян Сыровы, 30-летний мужчина плотного телосложения с рано начавшей лысеть головой, смотрел на нее, сжав губы под небольшими усиками. В его неприятном одутловатом лице было что-то отталкивающее. Взгляд же его единственного глаза (второй был закрыт черной повязкой) выражал презрение и насмешку. В отличие от него, член Чехословацкого Национального совета Богдан Павлу, чуть щурясь сквозь пенсне, вежливо улыбался. Цивильный костюм сидел на нем безукоризненно. Первым нарушил молчание Сыровы, видимо копившееся с предыдущего дня раздражение искало выход.

– Вы хотели меня видеть, мадемуазель, – по-прежнему презрительно кривя тонкие губы, сказал он с сильным акцентом, – я пришел. Слушаю вас!

От этих слов Павлу растерянно дернулся, очевидно неприкрытое хамство коллеги претило ему. Машу же оно просто взбесило, и она пошла вразнос.

Сначала в «приемной» ничего не было слышно. Офицеры переговаривались друг с другом на отвлеченные темы. Теглева сидела за своим столом, перебирая какие-то бумаги. Николай нашел глазами Деллинсгаузена и коротко кивнул ему. Тот понял и, не торопясь, подошел к нему, вопросительно подняв бровь и ожидая разъяснений. Из-за дверей кабинета в это время раздались хорошо слышные громкие голоса. Офицеры удивленно затихли. Раздавшийся внезапно грохот падающего стула и последовавший за ним яростный мужской крик: «Сука! Я убью тебя, тварь!» не оставил Николаю ни секунды на раздумье. Ударом плеча он распахнул дверь и увидел бледную отшатнувшуюся от стола Машу. Сыровы, отшвырнув в сторону свой стул и нечленораздельно рыча от ярости, одной рукой тянулся к ее лицу, а другой пытался расстегнуть кобуру.

Николай прыгнул генералу на спину и молча ударил его рукояткой «кольта» по голове. Тот охнул и упал лицом в стол, а затем завалился на пол. Николай посмотрел на императрицу, на растерянного Павлу, вскочившего со стула и прижавшегося к стене, на заглядывавших в дверь не менее растерянных офицеров, а затем перевел взгляд на Сыровы. То, что он увидел, ему не понравилось, совсем не понравилось. Как-то уж очень мешком лежал на полу генерал. Николай присел возле него на корточки и прижал два пальца к его шее.

– Твою же мать, – выругался он и посмотрел на Машу. Ее глаза расширились от ужаса.

– Твою же мать, – повторил Николай.

Сыровы был мертв, и это вовсе не входило в их хитроумный план.

«И что теперь делать? – Николай вновь посмотрел на Машу. Та была в явном ступоре, что-то требовать от нее сейчас было невозможным. – Придется самому. Есть тело – будем делать дело. Собственно говоря, ничего глобально не меняется, – подумал он, – только не быть тебе, Ян Сыровы, министром обороны Чехословакии! Вот и изменил историю, вселенец хренов».

Он обернулся к двери.

– Никого не впускать! Я прошу вас, Николай Александрович! – Он взглянул в лицо Деллинсгаузену.

Тот, чуть сощурившись, смотрел на него несколько секунд, и что-то, видимо, увидел в глазах телохранителя императрицы, потому что кивнул и захлопнул дверь.

Николай повернулся к Павлу и молча направил ствол пистолета ему в лоб.