Михаил Барятинский – Сто дней (страница 1)
Михаил Борисович Барятинский
Императрица Мария. Сто дней
© Михаил Барятинский, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
I
День 5 ноября 1918 года в Омске выдался солнечным. Свинцовые тучи, давившие на город накануне, рассеялись. Выкатившееся на небосвод яркое и круглое, как колобок, солнце способствовало выделению серотонина у горожан, что вкупе с легким морозцем формировало хорошее настроение. Да и город стал как-то светлее и чище.
– Добрый знак, – говорили люди друг другу.
С самого утра праздношатающаяся публика, которой в Омске было немало – за последние месяцы население города возросло за счет беженцев из центральной России почти на двести тысяч человек, – стала собираться кучками на Дворцовой улице, у Железного моста, в Лермонтовском саду, а главным образом на горке у Свято-Никольского храма. В храме шла служба, а на улице народ живо обсуждал два события: вчерашнее провозглашение Высочайшего манифеста о восшествии на престол Императрицы Марии I и массовые ночные аресты, прошедшие по всему городу. Арестованных было так много, что ими была забита не только городская тюрьма, но и гауптвахта и казармы в крепости. В том, что эти два события тесно связаны между собой, никто не сомневался. Но если по поводу первого в основном высказывались сдержанно, хотя и несколько растерянно, при этом с ностальгией поглядывая на развевавшийся над генерал-губернаторским дворцом Императорский штандарт, то по поводу второго многие открыто высказывали свое недовольство и непонимание. Если бы гонениям подверглись большевики, а в существовании красного подполья в городе мало кто сомневался, или на худой конец эсеры – известные радикалы, то это еще можно было понять. Но за решеткой оказались и представители всех либерально-демократических партий и движений, да что там говорить, вообще все, кто участвовал в какой-либо политической деятельности.
Это обстоятельство и было причиной обсуждений и споров среди публики поприличнее. Дорогие пальто, офицерские и чиновничьи шинели разделились на два лагеря. Одни утверждали, что это попрание демократических свобод, мол, сейчас не царский режим, ну и традиционно восклицали: «За что боролись?» Оппоненты зло указывали недовольным, что демократические свободы – это анархия и, простите, бардак, особенно в России, что со вчерашнего дня как раз и есть царский режим, ну а за что боролись, на то и напоролись! То-то вас сердешных, борцов с самодержавием, принесло аж из самого Питера в Омск, доборолись на свою и нашу голову.
Публика же попроще не вдавалась в столь высокие материи, а обсуждала совсем другие вещи. На углу Дворцовой и Бухгольца немалая толпа собралась вокруг сухонькой монашки, с воодушевлением повествовавшей о событиях вчерашнего дня, коим она была свидетельницей.
– Вышла она на балкон, голубка, матушка-государыня, краса наша ненаглядная, вся в черном, сиротинушка, тута, значится, и Манифест зачитали. Она ручку подняла и как крикнет: «За веру, за деву Марию, за мной!» И явила чудо! Небеса разверзлись, луч солнечный ударил, и засветилась матушка вся, засияла, аки ангел! Пастырь наш, архиепископ Сильвестр, как увидал, десницы воздел горе и пал на колени. А за ним уж и все православные! А матушка стоит, красавица, а вокруг головы свечение у нее.
– Солнечный зайчик, небось, – снисходительно молвил какой-то молодой человек в студенческой шинели, – оптический обман.
– Какой такой обман? – возмутилась монахиня. – Никакого обману нет! И вот что я вам скажу, люди добрые, это Господь нам послал матушку свою, пресвятую деву Марию, заступницу, в образе государыни нашей, дабы спасла она Русь от антихриста.
Не менее любопытное действо, вызвавшее интерес окружающих своей необычностью для Омска и ощутимо свидетельствовавшее о наступлении новых времен, разворачивалось у гостиницы «Европа». Группа офицеров весьма помятого вида попыталась, как обычно, проникнуть в ресторан, дабы облегчить утренние страдания, но была остановлена метрдотелем.
– Не велено, господа, – объявил он.
– Да что не велено-то? – возмутился кто-то из офицеров.
– Не велено отпускать спиртные напитки до двух часов дня.
– Кем не велено?!!
– Приказ коменданта города, – и, придвинувшись к офицерам, доверительно добавил: – По повелению самой молодой императрицы.
Растерянность офицеров вызвала смех и шуточки со стороны окружающих, а проходивший мимо однорукий поручик бросил:
– Привыкайте, господа, лафа закончилась, хозяйка приехала!
– Да как вы смеете! – рванулся было к нему щеголеватый ротмистр, но другой офицер остановил его:
– Бросьте это, Попов, он из нагана с двадцати шагов из туза пятерку делает.
Ротмистр как-то сразу сник. Да и остальные офицеры, увидев подъехавший казачий разъезд, которых в центре Омска в это утро было необычно много, сочли за лучшее прекратить препираться с метрдотелем и ретироваться.
Ну а в это время виновница всей этой суеты, растрепанная и заспанная, сидела на диване в одном из помещений штаба Сибирской армии, находившегося в генерал-губернаторском дворце, недоуменно разглядывала свои босые ноги и безуспешно пыталась понять, где она находится.
– Кажется, это та комната, куда Болдырев привел нас в день приезда в Омск. Ну да, точно! Бекеша, несомненно, Колина, а шинель чья? Погоны поручика, наверное, Андрея. А почему я без чулок? Вчера Коля принес меня в какую-то ванную комнату, снял туфли, это я помню! Потом мне дали спирта, и больше я ничего не помню! Господи, в каком состоянии платье! Коля! – жалобно позвала Маша.
Дверь распахнулась, вошел Николай, так быстро, как будто ждал ее зова под дверью. И, судя по всему, действительно ждал, и не один. Из-за его спины выглядывали лица Шереметьевского, Попова и еще кого-то. Маша замахала на них руками, и дверь закрылась. Вид ее был настолько комичен и настолько не вязался с ее нынешним высоким статусом, что Николай расхохотался.
– Колька, гад, ну что ты ржешь, как конь? – Маша свирепо посмотрела на него. – Что со мной| было?
– Да ничего особенного, устала, переволновалась, замерзла, вот и отключилась.
– Не ври, ты меня спиртом опоил!
– Ну, да, пятьдесят граммов свалят и быка, – опять засмеялся Николай.
– А кто чулки с меня снял?
– Я!
Маша растерянно уставилась на него.
– Подожди, я помню, была какая-то ванная комната, но там мы были не одни!
– Еще был Андрей, Волков, пара штабных офицеров вроде. Надо было попарить тебе ноги, не в чулках же! Да не переживай, они отвернулись!
– Коля, что ты говоришь! – ахнула Маша. – Они отвернулись наверняка после того, как увидели, что ты лезешь ко мне под платье! Какой ужас!
– Ну, знаешь, мне было не до сантиментов! Ты была в таком состоянии, что нужно было действовать быстро. И приличия тут побоку! И вообще, мы ругаться будем или что-нибудь предпринимать?
– Что предпринимать?
– Здрасьте, Маша! Новый год! Ты себя в порядок собираешься приводить? А завтракать? Я лично есть хочу! Надо в гостиницу перебираться, пока на улице народу еще немного. Скоро весь город соберется посмотреть на штандарт.
– Какой штандарт?
– Обыкновенный, Императорский! С орлом! Только он почему-то желтый.
– А какой должен быть? – удивилась Маша.
– Трехцветный, черно-желто-белый.
– Нет, это старый российский флаг, его папа́ отменил еще в 1896 году. А личный штандарт Императора – желтый. Есть корабельный, а есть дворцовый. Корабельный с морскими картами в лапах у орла, а дворцовый – со скипетром и державой.
Николай покачал головой, удивляясь тому, что кто-то сумел сохранить штандарт. Маша стала приводить себя в порядок.
– Помочь чулочки надеть? – весело поинтересовался Николай.
– Уйди, охальник, – засмеялась Маша, – нет, Коля, серьезно, выйди, пожалуйста. Ты вчера уже сумел, наверное, всех удивить! Вполне достаточно!
До гостиницы добрались быстро, главным образом благодаря Волкову, подогнавшему к дворцу автомобиль в сопровождении полусотни казаков. В гостинице Маше на шею с шумом и визгом бросились Катя и Маруся. А баронесса фон Буксгевден, укоризненно покачав головой, продемонстрировала молодежи образец этикета. Она подошла к Маше, присела в реверансе и со словами «ваше императорское величество» поцеловала ей руку. Молодая императрица, впрочем, тут же поломала торжественность момента, обняв баронессу и расцеловав ее в обе щеки.
– Софья Карловна, душка, вы были фрейлиной мама́, я прошу вас быть моей статс-дамой!
– Мари! О, боже! Дорогая Мари! Я всегда буду с вами! Если бы Александра Федоровна могла видеть это! Если бы могла! – баронесса вытирала слезы.
– Так, теперь вот еще что, – Маша повернулась к Теглевой. – Шурочка, пожалуйста, сделайте два бантика из голубой ленты и две английских булавки приготовьте!
– Я все сделаю, Машенька, но сначала тебе надо привести себя в порядок, принять ванну, причесаться, позавтракать наконец! Ты со вчерашнего утра ничего не ела! – сердито отчитывала Теглева Машу. – Скоро Шанина придет, а ты совсем не готова!
Машу увели в ванную, а Николай с Андреем направились к себе в номер. Следующие полтора часа прошли в режиме «хватай мешки, вокзал отходит». Суетились официанты, таская из ресторана еду на «царицын» этаж, бегали с утюгами горничные, в числе прочего погладившие мундир Андрею, а Николай, позавтракав, сидел и никак не мог взять в толк, что, собственно говоря, происходит. К чему такая суета, вчера и то было как-то спокойней. Он выглянул в коридор и чуть не столкнулся с Шаниной. Купчиха шествовала во главе стайки девушек, тащивших какие-то свертки. За ними шел незнакомый высокий военный. Николай шагнул вперед.