Михаил Бару – Дамская визжаль (страница 11)
В зале, где представлены материалы, рассказывающие о метрополитенах ближнего зарубежья, выделяется удивительная мозаика, подаренная к шестидесятилетию московского метро киевскими тогда еще товарищами. Она называется «Голубой вагон» и выложена из нескольких тысяч кусочков редчайшего голубого сала.
Завершают экспозицию два уникальных экспоната со станции метро «Площадь Революции» — пуля из нагана бронзового матроса и блоха собаки пограничника. Что касается пули, то ее извлекли из тела одного назойливого пассажира, который в нетрезвом виде дергал за ленточки бескозырки уставшего к концу смены революционного матроса. Еще и за дуло нагана хватал. Тут и стальные нервы не выдержат. Не говоря о бронзовых. Раз от него матрос легонько наганом отмахнулся, другой… а на третий и…
У блохи собаки пограничника длинная история. Она прожила долгую, полную испытаний жизнь, прежде чем попасть в музей на заслуженный отдых. Еще во время строительства этой станции Сталин, рассматривая чертежи станции и рисунки ее скульптур, приказал украсить ее чем-нибудь таким особенным, чего не только у нас, но даже и у проклятых империалистов нет.
Думать долго не стали — решили пойти проторенной дорожкой. Взяли да и выковали блоху, чтоб посадить ее на собаку пограничника, а поскольку собака была отлита из бронзы, то и блоху изготовили из того же материала. Сначала-то хотели блоху посадить на пограничника, чтоб какой-никакой, а за ней присмотр был. Умные люди, однако, отсоветовали, поскольку блохастый советский пограничник смотреться будет неаккуратно. И жила себе на собаке блоха припеваючи много лет. И все гости столицы, хоть наши, хоть иностранные, непременно с ней фотографировались. После войны, однако, появилось странное поверье среди студентов. Кто потрет нос собаке — тот сдаст зачет или экзамен. И стали ей двоечники нос тереть. Рук не мыли, но терли. Антисанитарию развели страшную. Блоха начала болеть, покрываться зеленым налетом, а потом и заявление с просьбой о пенсии написала. Ей к тому времени под семьдесят уже было. Подлечили ее, и в музей. Теперь она на законном отдыхе, на бархатной подушечке, а рядом с ней на такой же подушечке лежит написанное ее левой задней ножкой (она была левша) заявление. Только его никто не видит, потому как уж очень оно маленькое.
У прилавка с курами,
утками, индейками и их запчастями стоит семейная пара средних лет. Женщина сосредоточенно тычет пальцем в витрину, показывая продавцу курицу, которая на нее смотрит, а мужчина молча, поскольку его роль не предполагает слов, держит многочисленные сумки и пакеты с селедками, капустами и мандаринами. Вдруг мужчина внепланово открывает рот и произносит:
— Оль, смотри какие крылья индейки огромные. На таких и полететь можно.
Оля критически оглядывает мужа, его недетский живот, напоминающий запасной парашют, и с каменным лицом спрашивает:
— Купить тебе десяток для пробного полета?
Концерт для двух клавесинов и оркестра
После обеда на позицию подъехал, звеня, грузовой трамвай с патронами и ручными гранатами. Ящики были тяжелые, и одному доценту из медицинского института отдавило ногу при разгрузке. Он побледнел и сказал, превозмогая боль: «Пожалуйста, аккуратнее. Пожалуйста!»
Через час после разгрузки было назначено вечернее построение. Комбат, худой и бледный теоретический физик в толстых очках, из института физических проблем, долго ходил перед строем, курил и задумчиво, точно сам с собой, разговаривал:
— На завтрашнее утро, друзья, назначена психическая атака нашего отдельного, орденов Мандельштама и Бердяева батальона московской интеллигенции. Форма одежды парадная — шляпы велюровые, очки в черных оправах, у взводных пенсне на концах аксельбантов, у командиров рот в нагрудных карманах не менее двух авторучек с золотым пером. Рядовые бойцы в белых рубашках с черными галстуками. Офицеры в дополнение к обычному форменному костюму-двойке должны иметь жилет и часы на цепочке. Всеволод Евгеньевич, — комбат остановился возле командира музыкального взвода, — ваши люди идут сразу за знаменосцем. Играете… — тут он задумался, снял очки и потер тыльной стороной ладони уставшие глаза, — баховский концерт для двух клавесинов и оркестра. Аллегро. Не перепутайте, ради бога, как в прошлый раз, когда заиграли ларго вместо аллегро. Не поддержи нас тогда минометным огнем соседи…
Уже перед отбоем, в личное время, собрались в батальонной библиотеке и гадали по «Апокалипсису» Розанова. Капитану Энгельгардту выпало «Да будет благословен еврей. Да будет благословен и русский». Молоденький аспирант по имени Петя с кафедры романо-германской филологии Московского университета раздавал всем желающим крошечные книжечки с афоризмами Ларошфуко, Лабрюйера и Вовенарга, приговаривая при этом:
— Берите, господа, берите. У меня много этих сборников. В нашей университетской типографии их продают по себестоимости. А то не нужно ли вам писем Толстого к Рабле? — обратился он ко взводному с толстыми, точно свиные сардельки, усами. — Я у нашего прапорщика купил. У него прекрасные книги. И он честный очень. Я вам пришлю непременно.
Построились еще затемно. С рассветом загрохотали барабаны, и батальон с развернутым знаменем, на котором серебряными буквами по синему бархату было вышито ахматовское «Сжала руки под темной вуалью…», двинулся вперед по Земляному Валу в направлении станции метро «Таганская».
— Красиво идут, — сказал официант трактира «Клондайк» кассиру, глядя, как в лучах утреннего солнца сверкают стекла очков и металлические колпачки авторучек в нагрудных карманах ротных.
— Интеллигенты… — задумчиво протянул кассир и цыкнул зубом.
На станции метро «Охотный Ряд»
в вагон вошел немолодой толстощекий мужчина, ряженный Лениным, устало плюхнулся на сиденье, расстегнул потертое пальто с бархатным воротником, за ним пиджак, достал из жилетного кармашка жвачку, осмотрел ее, обдул от крошек, снова спрятал, из внутреннего кармана пальто вытащил газету «Спорт-Экспресс» и стал читать, шевеля губами. По губам было видно — картавит.
Хроники одного потопа
Возле дома опять вырыли котлован. Третий раз с начала года. Все время у них там чего-то в трубах. Болезнь какая-то. Я так думаю, что это место заколдованное. Народ разное говорит. Ходят слухи, что при прокладке теплотрассы сантехник упал в бетонный коллектор и его там замуровали спьяну. Вот душа его и мается, исходит перегаром. Может, и врут все. А только экскаватор, который сегодня тротуар взламывал, обратно своим ходом не смог. Утащили его на буксире. И сам экскаваторщик был вне себя. Матерился в котлован. Яма-то огромная. Черт его знает, что там на дне. По уму-то надо было трубы ампутировать на этом участке, чтобы зараза дальше не пошла, и залить все бетоном. Как-то в обход надо. Да только им все равно. Правда, приходил к яме прораб по виду или старший техник. Что-то такое шаманил на своем языке. Бросил ключ разводной туда и горсть гаек. Полумеры все это. Не поможет. Не видать нам горячей воды, как своих чистых ушей.
Месяц назад отключили холодную воду. Последние три дня в правом ухе какой-то смех, щекотка. Спрашивают Надю. Не выковыривается.
Снова ищут трубы с горячей водой. Трубы-то иногда находят, а вот горячей воды в них… Даже с холодной водой находили трубы. Может быть, горячая вода меняет направление течения в самый последний момент. Как-то она узнает, что ее ищут. Или кто-то ей сообщает о том месте, где собираются копать. Никто ничего не знает. Или скрывают от нас. А в каких-то ямах и труб нет. Тогда просто постоят, помолчат над ямой, почешут затылки, плюнут и зароют.
Четвертый день дождь идет не переставая. Влажность такая, что разница между вдохом и глотком равна не нулю, как было на третий день дождей, а минус единице. Молодежь еще держится, а те, кто постарше, и особенно пенсионеры — те начинают понемногу плесневеть. Ходят бледно-зеленые. Некоторые квакают. Стесняются, конечно, но это пока. Сам не видел, но от нескольких знакомых рыбаков слыхал, что вечером на берегу Оки прямо в траве видели стаю резвящихся карасей или окуней. Комаров с мухами промышляли. Один юноша случайно мимо проходил с девушкой, не растерялся и почти полные штаны наловил. Он как чувствовал — их чуть раньше снял. Что значит рыбацкая смекалка! Надо будет сходить, попробовать. Взять с собой девушку и попробовать.
Дали холодную воду. Или она сама пришла? Скорее всего — сама, потому как уходить не собирается. Стоит в квартирах уже по щиколотку. И продолжает понемногу прибывать третьи сутки кряду. Через полчаса мне заступать на вахту. Мы организовали круглосуточное дежурство на крыше дома — дозорные осматривают окрестности в поисках сантехников.
Сломался лифт. От воды что-то замкнуло, проскочила огромная искра и убежала по кабелю куда глаза глядят. Все равно наш лифт ломается не реже раза в месяц. Если бы души умерших поднимались на небо в лифте нашего дома, то срок в сорок дней пришлось бы увеличить раз в десять. А как он скрипит и стонет при подъеме! Ни одна живая душа этого не выдержит. Конечно, подъем в таком лифте располагает к мыслям о вечном, но многие из нас еще вполне молоды, у нас дети, и нам бы хотелось побыстрее подняться к себе на этаж, а не отдать богу душу в этом лифте. А внутри… неописуемое. Хотя… описуемое — гораздо чаще.