Михаил Баковец – Не тот год (страница 35)
— К остальным его, — приказал он солдатам. — Завтра с утра всей кучей отправим в Барановичи.
Под конвоем рядового, тыкающего мне в поясницу ствол карабина, я дошёл до бани. Её дверь охранял солдат. Когда оказался внутри, быстро разобрался в ситуации. Это были те самые «остальные», про кого упомянул немецкий офицер. Всего четыре человека. Тесное помещение бани освещалось дрожащим огоньком свечи. Или он тут изначально был, или немцы решили проявить великодушие и предоставили пленникам свет.
Я быстрым взглядом оценил синие галифе, командирские гимнастёрки, звезды и другие нашивки на рукавах, «шпалы» на петлицах и даже ромбы. Последние носил один человек по возрасту самый старший среди четвёрки. У него же на рукаве на предплечье была нашита крупная звезда. Комиссар, но намного выше стоит, чем мой знакомый Фомин, который был всего лишь полковым комиссаром. Этот же рангом был выше.
«Вот это немцы рыбку отловили. Интересно, как смогли? Неужели комиссар забздел пустить себе пулю в висок?», — подумал я и лишь после этой мысли увидел, что обе кисти мужчины плотно перемотаны бинтами.
Среди остальных двое оказались со «шпалами» полковников и один носил звание подполковника. У подпола левая рука висела на груди на повязке из бинта. Сам рукав на гимнастёрке был срезан. Полковники же выглядели целыми. Так, слегка помятыми и смертельно уставшими.
— Доброго вечера желать в такой ситуации не стану. Поэтому, здравствуйте, — первым нарушил я всеобщее молчание.
— Здравствуйте, — сказал один из полковников. — Вы кто?
— Такой же неудачник как вы.
— Следите за языком! — вспылил тот.
— Я Андрей. Больше ничего сказать не могу в данном случае, — спокойно ответил я и шагнул к кадке у каменки чтобы сесть. Слабость всё ещё сильно мне мешала. Да и в грузовике всего растрясло. На втором шаге меня повело в сторону, и чтобы не упасть пришлось опереться рукой о стену.
— Вы ранены? — быстро спросил меня комиссар.
— Нет. Меня отравили, чтобы без сознания передать немцам.
Наконец, кадка оказалась рядом. До меня кто-то ей воспользовался точно так же, как хотел я, поставив вверх дном. Поэтому не пришлось тратить крохи сил, чтобы её перевернуть.
Вновь наступила тишина, нарушаемая звуками, доносившимися до нас через щелястую дверь и узкое незастеклённое окошко, сквозь которое сможет пролезть разве что кошка.
— Андрей, вы знаете, что происходит на фронте? — наконец, спросил комиссар.
— Нет, — я отрицательно мотнул головой. По правде говоря, я запутался в датах и не мог точно сказать, что уже произошло и что только будет. Вроде как начало июля уже, а значит, Сталин поменял Павлова со всем его штабом на Тимошенко. Через неделю, плюс-минус, немцы подойдут к Смоленску. Буквально только-только заявил или вот-вот громко заявит какой-то немецкий деятель на весь мир, что Советский Союз разбит Германией за каких-то четырнадцать дней. Опять же вот-вот плюс-минус начнётся битва за Киев. Сказать, что день-два-три-четыре назад завершилось крупнейшее танковое сражение за всю войну? Причём, совсем не в нашу пользу… Пожалуй, воздержусь. Примут за «наседку», подсаженную в баню, чтобы смущать умы командиров и вносить разлад в их души. Кстати, по поводу данного сражения. Я сам сильно удивился, когда узнал, что не Прохоровское на Курской дуге было самым массовым танковым побоищем. По числу танков бой Дубно-Луцк-Броды значительно его превосходит.
— Ложитесь на полок, — предложил он, видя, как мне тяжело сидеть на перевернутой кадке.
— Спасибо, — искренне сказал я ему.
Стоило мне растянуться на досках, как спустя несколько минут я отключился. Проснулся на рассвете. Тело было полно энергии во всех смыслах и по всем направлениям. Оглядевшись, я увидел клюющих носом командиров. Не спал только комиссар. Свеча не горела, но света хватало благодаря окошку. На улице уже давно царило утро. Пусть и раннее. Но в июле в пять утра уже так светло, что можно прочитать мелкий газетный шрифт.
— Отдохнули? Как себя чувствуете, Андрей? — тихо произнёс он, встретившись со мной взглядом.
— Прекрасно. А вы почему не спите?
Тот поморщился. Показалось, что ответа я не дождусь. Но нет, секунд через пять мужчина сказал:
— Руки болят немилосердно.
— Рана?
— Ожоги.
— Серьёзные?
Тот опять взял паузу.
— Да.
— Я могу помочь. Покажется странным и антинаучным, но я знаю деревенский заговор, который успокоит любую боль.
— Бросьте…
— Хуже точно не будет. И спешить… никуда же мы не спешим! — перебил я его.
— Валяйте. Действительно, времени у нас полно, — пробормотал комиссар.
Когда сползал с полока, разбудил подполковника. Тот чертыхнулся себе под нос, мазнул по мне взглядом и вновь закрыл глаза.
Встав рядом с комиссаром, я положил на его перевязанные кисти свои ладони, чуть опустил веки и тихонечко, практически беззвучно зашептал заговор:
— Троян, Троян, к тебе обращаюсь! Пусть от глаза твоего под руками мя чужая хвороба уйдёт, глубоко под камень боль упадёт, ломота да сухота сгинет!..
Закончив заговор, я отпустил руки комиссара.
— Всё, Андрей? — с заметным сарказмом и раздражением произнёс комиссар.
— Всё. Скоро должно подействовать.
— Ну-ну, — покачал тот головой. — Вы же красный командир, иначе бы в нашу компанию не попали. А ведёте себя, как… — и замолчал. На его лице одна за другой пронеслись эмоции. Он поднял перевязанные руки и медленно свёл их вместе, затем слабо постучал ими друг о друга. Потом и вовсе хлопнул в ладони. — Ай, чёрт! А так больно.
— Подействовало? — поинтересовался я.
— Подействовало, — со странной задумчивостью кивнул он. — Андрей, а вы кто?
— Сейчас это неважно. Коли будем живы завтра, то всё расскажу, — пообещал я ему. Нужно было что-то сказать, чтобы тот на время отстал, вот я и дал ему пищи для надежд и раздумий. А завтра… завтра будет завтра. Нечего загадывать.
— Хорошо.
Глава 19
Как только боль ушла комиссар отключился на моих глазах. Вот только поспать ему много не дали. Через пару часов с небольшим за дверью раздалась возня. Звякнул замок, затем дверь распахнулась и в проёме показался немецкий унтер.
— На выход! Быстро, быстро! — скомандовал он.
Нас привели сначала в комендатуру, где посадили за стол под присмотром двух солдат. Через несколько минут третий принёс тарелки с макаронами, разложил их перед нами и исчез на пару минут. Вернулся с подносом, на котором лежал хлеб. Каждому из нас был предложен кусок с намазанным паштетом и кусок без ничего. Уже в процессе нашей трапезы всё тот же немец принёс большой чайник и пять кружек.
В отличие от своих товарищей по несчастью я ел с аппетитом и про себя жалел, что немцы пожадничали с порциями. Я бы съел вдвое, а и то втрое больше. Организм за последние дни плохо питался и перенёс кошмарные нагрузки. Ему требовалась сытная пища. Комиссар кое-как ковырялся ложкой в тарелке, сунув ту между полосок бинтов. Кружку с чаем брал двумя ладонями, как и хлеб.
— Смотрю, на аппетит не жалуетесь? — с неприязнью бросил мне полковник, который невзлюбил меня отчего-то с первого взгляда. — Нравится немецкая еда?
— Еда как еда. К национальности она не имеет отношения. Скорее всего, её гитлеровцы отобрали у наших людей в деревнях или вытащили с наших армейских складов, которые им достались целыми и невредимыми, — спокойно ответил я ему. — И вам советую подкрепиться, чтобы были силы. Готов поспорить, что вот так нормально поесть у нас теперь не скоро получится.
— Андрей, вы как-то странно говорите, — вмешался в наш разговор комиссар. — Почему
— Захотел и сказал. Лучше ешьте, мой вам совет.
Он попытался разговорить меня. Но я дальше просто молчал и ел. Кажется, этим я пошатнул шаткое уважение и симпатию, связавшие нас с ним утром после моего лечения. Но я сам уже пожалел о сказанном. Начал речь с тем, чтобы намекнуть командирам о скором побеге из плена, но пришедшая в голову мысль, что нас могут подслушивать, заставила мигом оборвать все намёки. На всякий случай. Как говорится, даже если у вас паранойя, то это всё равно не значит, будто за вами не следят.
Немцы нас не торопили за завтраком. Позволили умыться, предоставили бритвенные приспособления, дали время на оправку. И лишь после всего этого загрузили всю нашу пятёрку в грузовик и куда-то повезли. Вернее, не куда-то, а в Барановичи. Вместе с нами в кузове устроились три солдата. В кабине был водитель и фельдфебель, плюс впереди катил мотоцикл с тремя военнослужащими вермахта, а позади пылил «двестипятьдесятпервый» с парой МГ.
Когда мы отъехали километров на пять от села и покатили вдоль опушки — слева — и большого луга, в конце которого протекала небольшая речушка, окружённая ивами и лозинами — справа — я толкнул коленом в бедро подполковника, рядом с которым сидел. Тот быстро взглянул на меня.
— Готовьтесь, скоро всё начнётся, — негромко, но достаточно, чтобы меня услышал сосед, но ничего не разобрали немцы, если они хоть немного понимают по-русски, сказал я ему. — Не вмешивайтесь. Будет лучше для всех, если заляжете на полу грузовика и не станете поднимать голову, пока всё не закончится. Вы будете только мешаться, уж не обижайтесь. Передайте остальным.
— Побег? — его глаза блеснули огоньком надежды.
— Да… Всё, потом поговорим, а сейчас передайте мои слова товарищу комиссару.