Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 86)
Меня будет судить потомство. Я сделал промах, оставшись две лишних недели в Москве. Меня провели, уверяя, что бояре примут мою сторону и что крестьяне прибегнут ко мне, чтобы выйти из рабства. Все это ложь: я нашел поселян – весьма верными своему государю, а дворянство – преисполненным усердия к правительству. Это дикий, суеверный народ, из которого ничего нельзя сделать. В казаках сидит сам черт»[1023].
Уходя из гостиницы, Станислав Потоцкий, не удержавшись от соблазна, спросил: «Сир! Как все это могло произойти?» Наполеон грустно улыбнулся и ответил: «От великого до смешного только один шаг, граф!»[1024]
Из Варшавы, ободрив поляков будущей кампанией с новым войском, через Дрезден и Майнц Наполеон, под именем Рейневаля, секретаря графа Коленкура, двинулся в сторону Парижа, куда прибыл в ночь с шестого на седьмое декабря 1812 года.
Отъезд Наполеона из армии удручающе подействовал на солдат и офицеров Великой армии. Некоторые проклинали своего императора, в порыве злости называя разбойником, бросившим их на произвол судьбы и казаков. «Император еще вернется с новой армией, чтобы выручить нас!» – успокаивали их ветераны.
– Сомневаемся мы, – отвечали им офицеры и солдаты, бывшие с Наполеоном в Египетском походе. – Император не вернется. Хотели бы и мы поступить так же, как он, но увы…
С отбытием Наполеона в Париж у французской армии не стало объединяющего всех центра, ибо никто из маршалов по авторитету и влиянию и близко не мог сравниться с Наполеоном. «С тех пор не стало братства по оружию, – сокрушался Сегюр, – не стало товарищества, все связи были порваны. Невыносимые страдания лишили всех разума… Подобно дикарям, более сильные грабили более слабых; они сбегались толпою к умирающему и часто не ждали даже его последнего вздоха. Когда падала лошадь, то, казалось, что около нее собралась голодная стая волков; они окружали ее, разрывали ее на части и дрались из-за нее, как хищные звери». А тут еще напористые донцы упорно наседали на изможденного врага, уничтожая и забирая в плен солдат и офицеров Великой армии…
Двадцать восьмого ноября корпус Платова подошел к Вильно. За день до этого сюда прибыл маршал Мюрат, которому Наполеон вручил командование остатками Великой армии. В Вильно нового главнокомандующего ждал посланец Наполеона герцог Маре, который передал приказ императора держаться в городе. Прочитав приказ, Мюрат взбешенно закричал:
– Нет! Я не останусь в этом котле в жертву русским!
Через полчаса явился начальник Главного штаба армии маршал Бертье за приказаниями.
– Вы лучше меня знаете, что надобно делать, – устало произнес несколько успокоившийся Мюрат, – распоряжайтесь сами.
– Но не я командую армией, – живо возразил Бертье, привыкший исполнять чужую волю.
Возникла забавная сцена препирательств между Мюратом и Бертье, что окончательно убедило присутствовавшего при этом министра иностранных дел Франции Г. Б. Маре, герцога Бассано, в полном разложении некогда действительно великой армии, а теперь только номинально носившей это название.
И Маре уехал в Варшаву, куда накануне бежал весь дипломатический корпус. Правда, не всем удалось благополучно добраться до цели: неаполитанский посланник Брангиа попал в руки к казакам, а американский посол замерз на полдороги.
Пока Мюрат и Бертье пытались организовать отпор русским войскам, в Вильно под напором корпуса Платова и партизан хлынули остатки Великой армии. Жители Вильно, оболваненные лживыми бюллетенями Наполеона о беспрерывных «победах» французов над русскими[1025], с великим изумлением смотрели на потерявших человеческий облик наполеоновских солдат и офицеров, которые неудержимым потоком заполняли улицы города.
Интенданты пытались организовать правильную раздачу вина и хлеба, но озверевшая толпа голодных солдат и офицеров начала ломать мучные и винные склады. Реки вина заполнили улицы, началась пьяная оргия. Перепившиеся солдаты, истощенные длительным отступлением и недоеданием, падали и умирали на улицах Вильно. Больные, протиснувшиеся в Вильно, видели, что город набит не только ранеными, но и умирающими, что о них заботиться некому. Остается или умереть на холодных улицах или сдаться казакам и партизанам. Тем более что в этот момент авангард Платова под командованием Сеславина начал атаку на город.
Оставив для защиты Вильны арьергард во главе с маршалом Неем, Мюрат в сопровождении семисот пеших гвардейцев двинулся в сторону Ковно. Вместе с ним следовали закутанные по уши в одежды Богарне, Даву, Мортье, Лефевр, Бессьер – корпусные командиры без корпусов!
Между Вильно и Панарской горой отступающие французы были атакованы корпусом Платова. Быстрым натиском казаки разрезали надвое колонну противника, почти полностью истребив одну ее часть. «Поле Погулянки и дорога покрыты были множеством побитого неприятеля, – писал донской атаман главнокомандующему. – Взято два знамени и два эстандарта, которые вашей светлости при сем представляются, и в плен: один генерал, до тридцати штаб- и обер-офицеров и более тысячи нижних чинов».
У подошвы Понарской горы маршал Ней сумел поставить в боевой порядок пять монолитных каре по четыреста человек, ощетинившихся ружьями, и на некоторое время остановить казаков. Лошади отступающих французов, тянувшие обозные телеги, не смогли взобраться на скользкую возвышенность, выбиваясь из сил, в изнеможении падали наземь. В этой критической ситуации Мюрат и остальные маршалы, бросив обоз, проваливаясь в снегу, в отчаянии кинулись в черневший невдалеке спасительный лес.
Обоз, практически весь доставшийся казакам, включал в себя значительную часть ценностей, вывезенных Наполеоном из Москвы, и всю государственную казну Великой армии. Французский офицер Гриуа вспоминал, что у Панарской горы «все трофеи, которые вез император, его кареты, фургоны с золотом – все было потеряно»[1026]. Более подробно эти события описал другой их очевидец, Штейнмюллер:
– Мы на рассвете оставили город и пошли по дороге на Ковно, – вспоминал он. – Часа через два мы пришли к подошве холма, обледеневшего и настолько крутого, что на него невозможно было взобраться. Кругом были разбросаны остатки экипажей Наполеона, оставленный в Вильно при отступлении обоз, походная касса армии и еще много повозок с разными московскими трофеями. Они не могли подняться в гору[1027].
Адъютант генерала Богарне Евгений Лабом, так же видевший все это, писал, что часть сокровищ, захваченная у Панарской горы, по предложению Платова, была отправлена на Дон.
Содержимое обозов Великой армии, впрочем, не все попало в руки казаков: часть его была разграблена солдатами армии Наполеона. Об этом красноречиво говорят воспоминания Цезаря Ложье, который писал: «Не имея достаточного количества сил, чтобы сопротивляться русским, число которых все увеличивалось, и, сознавая полнейшую невозможность перетащить на Панарскую гору все скопившиеся экипажи, Ней приказал полковнику Тюренну, камергеру императора, открыть все ящики с казной и разделить деньги между всеми, кто их захочет. Всемогущий рычаг всех человеческих деяний – корыстолюбие, сделало свое дело. Забывая опасность, все жадно бросаются к деньгам. Жадность доходит до того, что никто уже не слышит ни свиста пуль, ни неистовых криков казаков… Торопясь захватить побольше денег, много людей из авангарда запоздали, потеряли из вида свой отряд и сделались жертвами непростительной жадности»[1028].
Значительная часть серебра, отбитого казаками у противника, была передана, по предложению атамана Платова, для украшения Казанского собора в Петербурге. Отобрав священные сосуды, серебряные оклады с икон – всего сорок пудов серебра – Платов в семи мешках и девяти слитках с есаулами Платоновым и Кузнецовым отправил этот драгоценный груз в Главную квартиру[1029]. Для непосредственной передачи этого серебра в столицу Платов обратился к посредничеству Михаила Илларионовича Кутузова, который вскоре прислал атаману благодарность: «Милостивый государь мой граф Матвей Иванович! – писал старый фельдмаршал. – Спешу объявить вам и предводимым вами храбрым донцам живейшую благодарность мою за драгоценный дар ваш, жертвуемый от непритворного благочестия. Мне сладостно думать, что ваши воины, бросаясь в опасность, не щадя жизни для исторжения сокровищ из рук похитителей, имели ввиду не корысть, но Бога отцов своих и мщение за оскорбленную святыню»[1030].
Из присланного Платовым серебра Кутузов предлагал изваять четырех евангелистов, а не двенадцать апостолов как первоначально предлагал Платов. «При взоре на них, – писал Платову фельдмаршал, – в нашей душе будет соединяться воспоминание о мужестве русских героев, о грозном мщении и о страшной погибели иноплеменника, посягнувшего на русскую землю»[1031].
Двадцать третьего декабря Кутузов отослал серебро в Петербург к митрополиту Новгородскому и Санкт-Петербургскому Амвросию с письмом следующего содержания: «Ваше высокопреосвященство! Благословите сей дар, приносимый воинами Подателю победы. Храбрые донские казаки возвращают Богу похищенное из храма Его сокровище. На меня возложили они обязанность доставить Вашему Высокопреосвященству серебро, бывшее некогда украшением святых ликов, потом доставшееся в добычу нечестивым хищникам, и наконец храбрыми донцами из когтей их исторгнутыми. Предводитель войска донских казаков граф Матвей Иванович Платов, и вместе с ним все его воины и я желаем, чтобы сии слитки, составляющие сорок пуд серебра, были обращены в изображение четырех Евангелистов и служили украшением церкви Казанския Божией Матери в С.-Петербурге. Все издержки, потребованные на изваяние сих священных ликов, принимаем мы на свой счёт. Прошу Ваше Высокопреосвященство взять на себя труд приказать найти искусных художников, которые могли бы удовлетворить нашим благочестивым победителям, изваяв лики святых Евангелистов из серебра… Не замедлите также уведомить меня о том, что может стоить сия работа, дабы я в скорейшем времени доставил вам всю потребную на издержки сумму. По моему мнению, сим ликам было бы весьма прилично стоять близ царских дверей под иконостасом: таково было мое завещание, дабы они поражали взоры входящего во храм богомольца. На подножии каждого изваяния должна быть вырезана следующая надпись: усердное приношение войска Донского»[1032].