Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 66)
Всегда осторожный и рассудительный Барклай де Толли предложить отходить.
– Если бы мы были намерены атаковать, – сказал он, – то сие надлежало бы прежде, не надобно подходить близко к Москве, потому что гибель наша неизбежна в случае отступления чрез оную[822].
Барклая поддержали генералы Раевский, Остерман-Толстой, Ермолов, Ланской, полковники Толь и Кайсаров. Остальные были за предложение Беннигсена.
Доводы Барклая и других генералов не подействовали на Беннигсена, который продолжал настаивать на сражении у стен Москвы. Его пыл охладило вежливое, но полное глубокого сарказма напоминание Кутузова о катастрофе под Фридландом, где Беннигсен завел русскую армию в точно такое положение, как теперь, поставив ее тылом к обрывам реки Алле. Здесь же, под Москвой, были крутые берега Москва-реки. Там позиция русских разрезалась оврагом, здесь – речкой Карповкой. Там Беннигсен обрек русскую армию на поражение, и тысячи русских солдат погибли от артиллерийского огня на улицах горящего Фридланда и в волнах реки Алле.
Барклай де Толли, настаивавший на отступлении, предложил идти на Волгу, добавив, что «Волга, протекая по плодоноснейшим губерниям, кормит Россию».
– Но мы должны помышлять теперь не о краях, продовольствующих Россию, но о тех, которые снабжают армию, – произнес Кутузов. И, немного погодя, тихим, но решительным голосом добавил: – С потерею Москвы еще не потеряна Россия. Первою обязанностию поставляю сберечь армию и сблизиться с теми войсками, которые идут к нам на подкрепление. Самим отступлением Москвы приготовим мы неприятелю неизбежную гибель. Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор сохраним надежду благополучно завершить войну. Но, когда уничтожится армия, погибнет и Москва и Россия.
Затем, немного помолчав, Кутузов решительно заключил:
– Приказываю отступать![823]
Биограф Платова А. И. Сапожников опубликовал архивный документ, в котором говорится: «Платов (которого забыли звать на совет) пришел ночью и согласился с Барклаем»[824].
В сумерках того же дня в армии стало известно о решении ее главнокомандующего оставить Москву. «Уныние было повсеместное, – писал очевидец. – Рядовое офицерство и солдаты были совсем сбиты с толку всеми этими категорическими заявлениями главнокомандующего о том, что Москва ни за что не будет сдана и внезапным результатом военного совета в Филях».
«Я помню, – писал другой современник этих событий, – когда мой адъютант Линдель привез приказ о сдаче Москвы, все мы пришли в волнение: большая часть плакала, многие срывали с себя мундиры и не хотели служить после поносного отступления, или лучше, уступления Москвы. Мой генерал Бороздин решительно почёл сей приказ изменническим и не трогался с места до тех пор, пока не приехал на смену его генерал Дохтуров».
На рассвете второго сентября русская армия начала движение по улицам Москвы, уходя по Рязанской дороге по направлению к Бронницам. Отходом войск, вместо Платова, руководил генерал М. А. Милорадович[825], в составе отряда которого находились лейб-казаки под командованием полковника Ивана Ефремова. Пытаясь дать отойти нашим обозам с ранеными, Милорадович вступил в переговоры с Мюратом, который возглавлял авангард Наполеона и заявил: «Если передовые французские войска будут слишком напирать и не дадут возможности выйти из города обозам нашим, то я, перед Москвою и самых улицах Москвы, буду драться до последнего человека и, вместо города, оставлю одни развалины»[826]. Французы согласились, а дальше началось что-то, мало похожее на войну, когда наступающие французы и отступающие лейб-казаки перемешались в общую мирную массу…
«Зная о начатых переговорах, полковник Ефремов не препятствовал такому сближению неприятеля, – записано в «Истории лейб-гвардии казачьего полка, – тем более, что в цепь нашу смело въехал сам Мюрат. Остановив лошадь, Мюрат спросил: «Не говорит ли по-французски кто-нибудь из офицеров?» К нему подъехал молодой казачий офицер. «Кто начальник этого аръергарда?» – спросил Мюрат. Офицер указал на пожилого человека, воинственного вида, в казачьем мундире: это был полковник Ефремов. «Спросите его, – продолжал Мюрат. – Знает ли он меня». Молодой офицер исполнил это поручение и отвечал: «Он говорит, государь, что знает ваше величество и всегда видал вас в огне». Разговаривая таким образом, Мюрат обратил внимание на бурку, которая была на плечах полковника Ефремова и заметил, что эта одежда должно быть очень хороша на биваках. Когда это замечание было передано Ефремову, тот молча снял с себя бурку, подал ее Мюрату. Отвечая на любезность Ефремова такою же любезностью, Мюрат, в свою очередь, отдарил его часами»[827].
К вечеру главные силы русской армии сосредоточились у деревни Панков, в семнадцати верстах от Москвы, где была назначена первая ночевка.
По-разному уходили из Москвы войска. Два батальона московского гарнизона шли мимо Кремля с музыкой.
– Какая каналья велела вам, чтобы играла музыка? – закричал генерал Милорадович, обращаясь к начальнику гарнизона генералу Брозину.
– По уставу Петра Великого, – ответил Брозин, – когда гарнизон оставляет крепость, то играет музыка!
– А где написано в уставе Петра Великого о сдаче Москвы?! – зло выкрикнул Милорадович. – Извольте велеть замолчать музыке![828]
К середине дня все московские заставы были запружены населением, бегущим уже после первых слухов о результатах Бородинской битвы и об отступлении русской армии к Можайску. Толпы народа, растерянные и потрясенные идущей на них грозой в лице Наполеона и его армии, теснились целыми днями на улицах. Одни считали, что Москва погибла, другие до последней минуты верили, что Кутузов даст еще одно сражение под стенами Москвы. Десятки тысяч людей бежали из Москвы, опережая армию, разливаясь людскими реками по всем дорогам и без дорог идя по пашне. Все пространство к востоку от Москвы на десятки верст было покрыто беглецами.
«Улицы опустели, – вспоминал те дни Сергей Глинка. – …Знакомые, встречаясь друг с другом, молча проходили мимо. В домах редко где мелькали люди. Носились слухи, что Мюрат взят в плен. Уверяли, будто государь в Сокольниках на даче у графа Ростопчина, где Платов имел с ним свидание. Слушали и не слышали; мысли, души, весь быт московский были в разброде»[829].
Атаман Платов в числе последних покинул Москву. Везде по дороге ему встречались возбужденные жители первопрестольной. С болью в сердце наблюдал Матвей Иванович, как люди покидали родные дома, несли на руках испуганных детей, тащили стариков и больных. Страшно было сознавать, что в городе остались тысячи раненых, которых не успели эвакуировать, и на улицах разыгрывались душераздирающие сцены, когда раненые выползали из домов и умоляли своих уходящих товарищей лучше прикончить их на месте, чем оставлять на милость врага.
Вскоре в Москве осталось не более десяти тысяч жителей. Те, кто не успел заранее выбраться, находили себе убежище в близлежащих селениях. В Москве остались либо настоящие патриоты, либо охотники пограбить оставленные хозяевами лавки и дома.
Позже этому страшному событию в истории России была посвящена не одна песня, сложенная народом. В одной из них пелось: