Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 62)

Тем временем войска вице-короля Италии Евгения Богарне, воспользовавшись атакой Коленкура, сковавшей действия 24-й дивизии генерал-майора П. Г. Лихачева, ворвались на батарею с фронта и фланга. На батарее произошёл кровопролитнейший бой. Израненый Лихачёв был взят в плен. В четвертом часу дня батарея Раевского пала.

Получив известие о падении батареи Раевского, в семнадцать часов Наполеон двинулся к центру русской армии и пришёл к выводу, что её центр, несмотря на отступление и вопреки уверениям свиты, не поколеблен. После этого он ответил отказом на просьбы ввести в сражение гвардию. Наступление французов на центр русской армии прекратилось.

По состоянию на шесть часов вечера российская армия по-прежнему прочно располагалась на бородинской позиции, а французским войскам ни на одном из направлений не удалось достигнуть решительного успеха. Наполеон, считавший, что «генерал, который будет сохранять свежие войска к следующему за сражением дню, будет почти всегда бит», так и не ввёл в сражение свою гвардию. Наполеон, как правило, вводил в сражение гвардию в самый последний момент, когда победа была подготовлена другими его войсками и когда нужно было нанести по неприятелю последний мощный удар. Однако, оценивая обстановку к концу Бородинского сражения, Наполеон не видел признаков победы, поэтому не пошёл на риск ввода в бой своего последнего резерва[756].

После занятия французскими войсками батареи Раевского битва стала затихать. На левом фланге дивизионный генерал Понятовский проводил безрезультатные атаки против 2-й армии под командованием генерала Дохтурова, сменившего раненного Багратиона. В центре и на правом фланге дело ограничивалось артиллерийской перестрелкой до 7 часов вечера. Отойдя к Горкам, где оставалось ещё одно укрепление, русские начали готовиться к новому сражению. Однако в двенадцать часов ночи прибыл приказ Кутузова, отменявший приготовления к бою, намеченному на следующий день. Главнокомандующий русской армии решил отвести армию за Можайск с тем, чтобы восполнить людские потери и лучше подготовиться к новым сражениям. Наполеон, столкнувшийся со стойкостью противника, был в тревожном расположении духа.

«Император много раз повторял, – писал адъютант Наполеона Арман де Коленкур, – что он не может понять, каким образом редуты и позиции, которые были захвачены с такой отвагой и которые мы так упорно защищали, дали нам лишь небольшое число пленных. Он много раз спрашивал у офицеров, прибывших с донесениями, где пленные, которых должны были взять. Он посылал даже в соответствующие пункты удостовериться, не были ли взяты ещё другие пленные. Эти успехи без пленных, без трофеев не удовлетворяли его… Неприятель унёс подавляющее большинство своих раненых, и нам достались только те пленные, о которых я уже говорил, 12 орудий редута… и три или четыре других, взятых при первых атаках»[757].

Бородинское сражение стало одним из самых кровопролитных сражений XIX века и наиболее кровопролитным изо всех, бывших до него. По самым скромным оценкам совокупных потерь, каждый час на поле погибало 2500 человек. Некоторые дивизии потеряли до 80 % состава. Со стороны французов было сделано 60 тысяч пушечных и почти полтора миллиона ружейных выстрелов.

Кроме казаков корпуса Платова и лейб-гвардии казаков Орлова-Денисова в Бородинском сражении участвовали и донские артиллеристы. 1-я Донская конно-артиллерийская рота под командованием войскового старшины Петра Федоровича Тацина, находясь в составе 2-й сводно-гренадерской дивизии генерал-майора М. С. Воронцова, занимала позиции у деревни Семеновское. С возрастающим напором и упорством ее атаковали 4-я и 5-я пехотные дивизии генералов Дэзе и Компана, а чуть позже 10-я, 11-я, 25-я пехотные дивизии корпуса маршала Нея. Каждую атаку французов донские артиллеристы Тацина встречали разящими картечными залпами, уничтожив и ранив сотни солдат и офицеров противника.

В Бородинской битве отличились и казаки генерал-майора Акима Акимовича Карпова, сражавшиеся на левом фланге 2-й русской армии в районе Утицкого леса и Утицкого кургана, который атаковали и захватили солдаты 5-го (польского) корпуса Юзефа Понятовского. После этого русские войска отошли на линию Семеновского оврага, а на Старой Смоленской дороге остались только казаки А. А. Карпова. Они вели разведку местности и намерений противника, доложив командованию, что вечером поляки Понятовского отошли на исходные позиции[758].

Характеризуя действия своих казаков и офицеров, А. А. Карпов писал: «Казаки действовали с неустрашимою и отличною храбростью; поражали противника пиками, расстраивали тыл его и брали довольно в плен. Командиры полков, командуя вверенными им полками, несмотря на сильные пушечные и оружейные выстрелы, находились всегда впереди оных и воочию подавали подчиненным своим пример… сами много раз бросались в колонны неприятельские, своеручно поражали оного. Младшие офицеры полков были всегда впереди всех, врезались в колонны неприятельские с неустрашимой их личной храбростью, своеручно поражали наездников оного, подавали пример как к отражению неприятеля, так равно и прогнанию с занятых им нужных для нашей армии мест»[759]. Отличившиеся в сражении казаки и офицеров из отряда А. А. Карпова – всего 167 человек – получили различные награды[760].

Умелым руководителем проявил себя в Бородинской битве командир группировки из четырех донских казачьих полков полковник Максим Григорьевич Власов, занимавший позиции в нижнем течении реки Колочи. В дальнейшем он получил Золотую саблю «За храбрость».

Русская армия в Бородинском сражении развеяла мечты Наполеона о победе в генеральном сражении. Французы вынуждены были отойти на исходные позиции, оставив батарею Раевского, деревню Семеновская, Утицкий курган.

В этом беспримерном сражении русские войска, имевшие в своем составе много ополченцев и малоподготовленных рекрутов, сражались против лучших, испытанных в многочисленных боях войск всей Европы. Очень точно это отметил в своем стихотворении, посвященном Бородинской битве, ее участник Федор Глинка:

Кто вам опишет эту сечу, Тот гром орудий, стон долин? Со всей Европой[761] эту встречу Мог русский выдержать один! И он не отстоял отчизны, Но поле битвы отстоял, И, весь в крови, – без укоризны — К Москве священной отступал!..

Когда совершенно смерклось, Наполеон, опасаясь ночной атаки, отступил на исходные позиции. Поле битвы осталось за русскими. Всю ночь казаки Платова тревожили наполеоновскую армию, подъезжая к аванпостам французов. Появление донцов заставляло целые дивизии неприятеля из опасения нападения становиться в ружье. Во время одной из таких тревог гвардия Наполеона торопливо построила каре вокруг шатра императора. Лагерь французов мало походил на стан победителей, каким объявил свои войска Наполеон. Солдаты Великой армии провели холодную ночь без огней, посреди павших соратников, терпя недостаток в пище и постоянно тревожимые казаками Платова.

Вспоминая ту жуткую ночь, офицер корпуса Евгения Богарне Цезарь Ложье писал: «Бородино. 8 сентября (нового стиля. – М. А.). Еще одна ужасная ночь! Проведя предыдущую в грязи, истребив, несмотря на нашу бережливость, весь провиант до последней крохи, мы остались без продовольствия, нечего есть, нечего пить. Колоча, куда многие кинулись, чтобы избегнуть резни, запружена трупами, вода окрашена кровью. Нам пришлось расположиться среди мертвецов, стонущих раненых и умирающих. Усталые и изнуренные мы не можем им помочь. Наконец, погода, прекрасная в течение всего дня, с наступлением ночи стала сырой и холодной. Большинство полков осталось без огня; его разрешили зажечь только в полночь, когда усталым людям, умирающим от голода, не оставалось другого средства от страданий, как согреться!.. Какое грустное зрелище представляло поле битвы! Никакое бедствие, никакое проигранное сражение не сравнится по ужасам с Бородинским полем, на котором мы остались победителями. Все потрясены и подавлены. Армия неподвижна; она теперь больше походит на авангард. Решительно ни на одном поле сражения я не видел до сих пор такого ужасного зрелища. Куда ни посмотришь, везде трупы людей, лошадей, умирающие, стонущие и плачущие раненые, лужи крови, кучи покинутого оружия, то здесь, то там сгоревшие или разрушенные дома. Огромная площадь трех редутов взрыта ядрами, на ней виднеются тела, оторванные части тела, глубокие ямы, вырытые снарядами, с погребенными на дне трупами… В некоторых местах битва была столь ожесточенной, что трупы нагромождены там кучами… Пасмурное небо гармонирует с полем битвы. Идет мелкий дождь, дует резкий однообразный ветер, и тяжелые черные тучи тянутся за горизонт. Всюду угрюмое уныние»[762].

Цезарю Ложье вторит генерал Филипп Сегюр: «Безмолвные бивуаки, ни пения, ни говора; даже вокруг императора не слышно обычной лести. Суровая тишина. Солдаты поражены количеством убитых и раненых и ничтожным количеством пленных, а ведь только ими определяется успех. Убитые говорят о храбрости противника, а не о победе над ним. Если он отошел в таком блестящем порядке, что значит для нас приобретение какого-то поля битвы? Контуженный русский раненый встает и идет к своим, и никто его не останавливает»[763].