Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 41)
Противоборствующие стороны выжидали. Никто не хотел первым начинать сражение. В надежде выманить врага в поле Багратион приказал казакам атаковать турецкую кавалерию, стоявшую впереди окопов. С гиканьем и свистом понеслись донцы на турок, но противник благоразумно отошел за окопы: выманить неприятеля в поле не удалось. Наступили осенние сумерки.
Утром десятого октября Багратион начал атаку на вражеские позиции. В семь часов в сражение вступило пехотное каре генерал-майора А. Н. Бахметьева[480]. Сильным и дружным натиском и огнем его стрелки сумели вытеснить янычар из кустов, несмотря на плотный огонь неприятеля. Но другая группа янычар с саблями наголо стремительно ринулась на пушки, расположенные позади каре Бахметьева. Тут в дело вступили казаки Платова, поддержанные белорусскими гусарами и пехотой генерала Ланского. Турки были оттеснены.
Бахметьев, получивший небольшую передышку в связи с атакой донского атамана, со своими молодцами вручился в толпу турок и овладел вражеской батареей. Однако большую часть пушек турки сумели все-таки увезти. Оставшиеся орудия Бахметьев развернул против османов и открыл губительный огонь.
Сражение вскоре закипело и на правом фланге. Поле битвы осталось за русскими, но полного успеха достичь не удалось.
На другой день после Татарицкого сражения положение русской армии было нелегким. К туркам постепенно прибывали свежие силы, со дня на день ожидался подход главных сил верховного визиря Юсуфа. А это могло привести к полному окружению русской армии, немногочисленной и весьма ослабленной боями. Дождливая осень, непролазная грязь на дорогах, отсутствие в необходимом количестве продовольствия, болезни распространившиеся среди солдат, и без того осложнили положение русской армии. Оставаться на правом берегу Дуная было рискованно даже после одержанной победы. «Главный неприятель мой не турки, но здешний климат, – писал Багратион императору Александру. – Болезни до такой степени свирепствуют, что в некоторых баталионах имеется налицо здоровых не более восьмидесяти человек, а немалое число баталионов имеет едва комплектную роту, равным образом были баталионы, имевшие всего по одному или два здоровых офицера», – закончил Багратион свое послание[481].
Корпус Платова не имел теперь крупных дел с неприятелем. После Татарицкого сражения казаки вели постоянную разведку противника. Им удалось установить, что верховный визирь ушел в крепость Шумлу и до самого Туртукая турок не наблюдалось. Иногда из Силистрии прибегали янычары, очень голодные и мало боявшиеся своего начальства. Платов кормил перебежчиков, узнавая у них подробности быта силистрийского гарнизона и расспрашивая о своем знакомце Илик-Оглу.
Наступила зима, а с ней пришел и конец военной кампании 1809 года, тяжелого и не принесшего России решающих побед. Багратион отдал приказ расположить армию на зимние квартиры.
За заслуги в сражениях с турками в этой кампании Платов, как мы упоминали, указом от 29 сентября 1809 года получил чин генерала от кавалерии и орден Святого Владимира 1-й степени[482].
Сражения кампании 1809 года были позже опоэтизированы в казачьих народных песнях, которые широко стали известны в среде казачества:
Матвей Иванович деятельно готовился к новой кампании против турок, но судьба распорядилась иначе: в конце 1809 года он заболел и «доктора находили даже в нем признаки чахотки». В начале следующего года «государь император… дозволил ему оставить Молдавскую армию и на Дону у себя взять покой; с тем, однако же, чтобы по восстановлению сил и здоровья он явился в Петербург, куда особого рода дела требовали его прибытия»[483].
Перед «Грозой двенадцатого года»
…Возможен мир между моим государем и Бонапартом, но невозможны любезности между мной и французскими генералами.
Находясь на Дону, в кругу семьи и занимаясь по мере сил текущими делами Войска, Платов провел несколько месяцев. Почувствовав «некоторое силам своим подкрепление», Матвей Иванович, исполняя волю императора, отправился в Петербург, «куда особого рода дела требовали его прибытия». Здесь он намеревался более основательно подлечиться у лейб-медика Якова Васильевича Виллие, с которым был знаком с предыдущего посещения Петербурга в конце 1806 года и которого в своих письмах именовал не иначе, как «любезный друг и истинный приятель»[484]. Именно Виллие, по просьбе Платова, нашел для Войска Донского «искусного и попечительного штаб-лекаря Нестерова, который оказал в военное и мирное время большие спасения жизни многих воинов услуги»[485].
В лечении прошло несколько месяцев, положительный результат был налицо. Биограф Платова Николай Смирный отметил, что «…медицинские пособия, оказаннные ему известным всей Европе лейб-медиком … Виллие, вскоре совершенно освободили его от всех недугов и телу его, старостью уже отягощенному, возвратили здоровье и живость самой юности»[486].
Иногда он появлялся на балах, привлекая всеобщее внимание. Светские дамы, кокетничая, спрашивали атамана:
– Ваше превосходительство, не лучше ли здесь, нежели на Дону?
– Здесь все прекрасно, – отвечал Матвей Иванович, – но на Дону лучше. Там все есть, кроме роскоши, которая нам не нужна. Человек роскошный, не имеющий подобных чувствований, обыкновенно бывает космополит. А россияне должны чуждаться космополитизма, и тогда мы всегда будем первым народом в свете…
В Петербурге атаман получил от прусского короля Фридриха-Вильгельма III «отличной работы столовый фарфоровый сервиз с изображением королевского герба и всех блистательных, всеконечным поражением неприятеля ознаменованных подвигов Платова». На этом сервизе, в честь короля Пруссии и с разрешения императора Александра Первого, Платов устроил прием «для великих мужей государственных, министров Двора… и чужестранных». Распорядителем этого торжества, по просьбе Платова, император назначил государственного канцлера Николая Петровича Румянцева, сына знаменитого фельдмаршала Петра Румянцева-Задунайского, под началом которого Платов «взял первые уроки в военном ремесле»[487]. Праздник, на котором присутствовали «все знатнейшие государственные чины и министра как российские, так и иностранные» и на котором Платов «к каждому обращался с приветствиями», удался и «всем соответствовал цели назначения своего»[488].
20 декабря 1810 года Платова пригласили на императорскую аудиенцию, где в торжественной обстановке атаману были вручены знамя и грамота Войску Донскому за подвиги в кампании 1807 года против французов[489].
В императорской грамоте говорилось: «Желая ознаменовать всемилостивейшее внимание наше к отличным заслугам вернолюбезного войска Донского, предаем мы силою сея Императорския грамоты во всенародное известие и на память будущих времён знаменитые его подвиги.
Войско Донское, с давних лет всей Европе известное неустрашимостию своею, неутомимым мужеством и неизменною любовию к отечеству, превзошло древнюю славу предков своих в походах и битвах 1805 и 1807 годов против французов, под предводительством храброго атамана своего генерала Платова и других отличных своих начальников. Армия российская, отвсюду ограждаемая движениями и деятельностию Донского войска, на полях победы безопасно после трудов своих покоилась и неприятель безпрестанно был оным тревожим и поражаем.
Врожденная бдительность донских воинов, на поле брани воспитанных, исчисляла все движения, наблюдала предприятия, предупреждала сокровеннейшие намерения неприятеля и недремлющим оком главнокомандующему служила. В справедливом уважении к сим отличным подвигам знаменитого Донского войска и в знак монаршего попечения нашего о его славе, жалуем мы ему от лица благодарного Отечества, знамя с изображением отличных его деяний»[490].
Это белое знамя было вышито золотом и серебром, а посредине имелось в золотом щите, обвитом пальмовыми и масленичными ветвями, изображение государственного герба, окруженного сверху Георгиевской орденской лентой. На ней шла надпись: «Вернолюбезному Войску Донскому, за оказанныя заслуги в продолжение кампании против Французов 1807 года»[491].
На следующий день после императорской аудиенции Платов отправил грамоту и знамя в сопровождении фельдъегеря Стабуша на Дон, в Новочеркасск. В сопроводительном письме непременному члену Войсковой канцелярии генерал-майору С. И. Курнакову атаман сообщал: «С подателем сего фельдъегерем Стабушем доставляю к Войску Высочайше пожалованные от Всемилостивейшего Государя Императора за французскую кампанию знамя и грамоту, с каковою высокомонаршею милостию и поздравляю вас, как сочлена войска, и желаю чтобы милость сия для всех была приятна»[492].