Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 112)

Объемлемы восторгом, радостью сердца Спешат во сретенье Монарха и Отца Се Александр днесь ту же Благость нам явил, Чем в первый раз Великий Петр нас озарил[1285].

Михаила Павловича встретил сам войсковой атаман «со всем генералитетом и прочими почётными господами». Под звон новочеркасских колоколов кортеж по Московской улице проследовал на площадь, где специально по этому случаю были выставлены «всемилостивейше пожалованные войску за храбрую службу его знамена»[1286]. Многочисленные и восторженные новочеркасцы – мужчины и дамы «с развевающимися белыми платками» – на протяжении всей дороги приветствовали императорского брата, который остановился на отдых в доме генерал-лейтенанта Н. В. Иловайского 5-го.

Восемнадцатого сентября велкий князь отправился в старую столицу Дона – станицу Старочеркасскую. Поехали поймой Дона верхом на лошадях. Атаман Платов с генералитетом и во главе Атаманского полка сопровождал высокого гостя. Дорога пролегала через хутор Мишкин, где раскинулась на берегу реки Аксай дача Платова. «Желая встретить знаменитого путешественника у сельского своего жилища, граф поспешил туда наперед, – отметил сопровождавший атамана его адъютант Николай Смирный. – Когда великий князь подъехал, граф стоял уже в виде хозяина перед крыльцом, держа в руках блюдо с хлебом и солью. Возле него с обеих сторон стояли сын его, подполковник, и родной внук, сын старшего его сына, в цвете лет скончавшегося, которые также держали блюда с плодами из собственного их сада. Увидя сию семейственную картину, великий князь поспешно соскочил с лошади и принял подносимую хлеб-соль с душевной признательностью… Обозрев скромное жилище графа, великий князь пустился в дальнейший путь»[1287].

Поздней осенью 1817 года атаман Платов выехал из Новочеркасска и большую часть времени проводил в своем имении на хуторе Мишкин, затем переехал в свое имение, слободу Еланчикскую[1288] под Таганрог, поближе к морю. Здесь он получил приглашение от императора Александра I посетить Москву и отпраздновать вместе с царским двором 12 декабря день рождения императора. Несмотря на болезни и слабость, атаман начал собираться в дорогу. Вперед себя Матвей Иванович послал в первопрестольную своего адъютанта Николая Смирного. «Никогда во всю жизнь мою не забуду той горестной минуты, когда я в последний раз расстался с сим истинным благодетелем моим, – вспоминал Смирный. – Так как я отъезжал в том предположении, что и он не более как через два или три дня за мной вслед отправится, то и не считал приличным на столь короткое время с ним прощаться. Томимый некоторым тайным горестным предчувствием, приняв последнее приказание его, я сделал было простой поклон и хотел выйти, но граф с нежной выразительностью, простирая ко мне объятия, сказал: «постой, постой, друг! Поцелуемся; хоть и скоро увидимся, но все-таки лучше простимся». Он обнял, поцеловал меня, градом полились у меня слезы, сердце мое стеснилось, и я не мог произнести ни одного слова. Зять его, полковник Харитонов был свидетелем сей трогательной разлуки»[1289].

Декабрь 1817 года выдался на редкость суровым, морозы прочно сковали реки, в ледяной панцирь укрылся и Таганрогский залив. Ослабший здоровьем Матвей Иванович жестоко простудился и слег. О поездке в Москву не могло быть и речи…

…Он лежал на кожаном диване в своем доме в слободе Еланчикской и молча слушал завывание зимнего ветра, путавшегося в деревьях, окружавших дом. Что виделось старому атаману в последние дни его жизни: может проплывали перед его мысленным взором картины далекого детства, славные битвы с турками и татарами, победоносные схватки с французами; а может привиделось ему парадное вхождение в поверженный Париж на боевом коне или торжественные встречи в Лондоне, где восторженные англичане носили его на руках. Вдруг тихая судорога медленно прокатилась по изможденному телу атамана, он мучительно выгнулся и внятно произнес:

– Слава! Слава! Где ты? И на что теперь пригодилась мне?![1290] Мгновение спустя он вытянулся и затих… Навсегда… Навеки… Жизненный путь славного атамана завершился.

Помутился наш славный тихий Дон, Приумолк, затих, призадумался; Струи быстрые волной бурною С прежней легкостью не колышатся; И залег туман по лугам его, Застонал, завыл ветер по полю – Что ж, кормилец ты наш, Дон Иванович, Затужил ты так закручинился? Сила ль прежняя поубавилась, Степь ли вольную, степь свободную, Полонил-забрал враг непрошенный? Иль сыны твои посрамилися, Пред насильем ли возмутилися? – Нет, доволен я своей славою Честью – мужеством родных детушек! Но один из них атаман лихой Платов доблестный, гордость родины, Богатырь-баян во гробу лежит[1291].

Весть о смерти атамана молнией полохнула по заснеженным просторам Дона. На следующий день в Петропаловской церкви станицы Старочеркасской, там, где в августе 1753 года был крещен еще никому не известный Матвейка Платов, тревожно-печально зазвонили колокола, отдавая последние почести знаменитому воину России.

Из Еланчика тело Матвея Ивановича перевезли в Мишкин, где в течение нескольких дней казаки прощались со своим атаманом. Десятого января 1818 года состоялись торжественные похороны Платова. Из Мишкина до Новочеркасска гроб с телом усопшего атамана на руках несли казачьи офицеры. В те дни морозы доходили до тридцати градусов, участники похоронной процессии страдали от жестокого холода, многие отморозили уши, носы, но никто не ушел до конца похорон.

В Новочеркасске, на площади у строившегося по проекту Л. Руска Вознесенского собора, был сооружен специальный склеп, в котором поместили гроб с телом атамана. Орудийный салют гулко потряс окрестности казачьей столицы.

Пятнадцатого января 1818 года в Донском монастыре в Москве, богатые вклады в который делал Платов, состоялось «особенное поминовение» по легендарному атаману, которое провел настоятель монастыря архимандрит Евгений. На нем присутствовали находившиеся тогда в Москве офицеры и нижние чины лейб-гвардии казачьего полка, многие знатные москвичи, помнившие знаменитого донского атамана, в частности генерал от кавалерии А. С. Кологривов, вместе с Платовым прошедший кампанию 1807 года против Наполеона[1292]. После продолжительной панихиды по новопреставленному атаману Платову все собравшиеся прошли к могилам других славных донцов: донского войскового атамана Алексея Ивановича Иловайского, погребенного здесь в 1797 году, и генерал-майора Ивана Казмича Краснова, павшего накануне Бородинского сражения, и архимандрит Евгений «сотворил над ними краткое поминовение».

26 января 1818 года указом императора Александра Первого Матвей Иванович Платов был «исключен из списков умершим»[1293].

В годовщину смерти знаменитого атамана в Москве, по инициативе бывшего адъютанта Платова подполковника М. М. Кузнецова[1294], собрались друзья покойного атамана. Среди них находился и известный поэт, участник Отечественной войны 1812 года Федор Глинка, хорошо знавший покойного атамана. Он встал и поднял «тост в память донского героя»:

О други! Платова могила сокрыла, И в день сей протек уже год С тех пор, как не стало донского светила, — И грустен придонский народ. Он храбро с донцами в кровавую сечу — И громы и гибель враждебным полкам!.. И весело в битве к победе навстречу Скакал по гремящим полям! Пред ним трепетали дунайские воды И берег Секваны[1295] дрожал; Донцам и Платову дивились народы, И мир его славным назвал. Но, други, Платова могила сокрыла, И в день сей протек уже год С тех пор, как не стало донского светила, — И грустен придонский народ… И грусть по герою мы чувствуя нову В день, памятный нашим сердцам, Напеним фиялы: «Бессмертье Платову И честь знаменитым донцам»!

Общий голос

…Бессмертье Платову! И честь знаменитым донцам![1296]

Тогда же собравшиеся решили выбить из серебра «любимые пословия» покойного атамана, который любил «крепкие выражения», умело и к месту применяя их так, что они не казались вульгарными тем, кто их слышал. Вскоре такие серебряные медальки были отчеканены в крайне ограниченном количестве. На лицевой стороне каждой медальки было выбито: «Пословия незабвенного Гр. М. И. Платова. Друзья. 1818», а на оборотной стороне шли «пословия». Вот некоторые из них: «Бывало, нашу матушку Екатерину семеро… семеро ждут очереди, а она кричит: “Давай народу!”», «Не х… на х… тень наводить – говори правду», «Ежели, братец, не повезет, то и от родной сестры х…рык получишь». Ныне известно только два комплекта этих «посланий»: одно хранится в Государственном историческом музее в Москве, второе – в частной коллекции в Нижнем Новгороде[1297].

Вспоминали покойного атамана и в последующие годы. В. А. Жуковский в 1839 году, в двадцать седьмую годовщину Бородинского сражения, поминая славных героев этой битвы, с горечью восклицал:

Где Раевский? Витязь Дона, Русской рати оборона, Неприятелю аркан, Где наш Вихорь-Атаман?

Все меньше и меньше оставалось их, героев достославного 1812-го года…

В начале января 1875 года, в связи с расчисткой места под строительство нового Вознесенского собора (старый, еще недостроенный, рухнул из-за неудачной конструкции), сын атамана Иван Матвеевич Платов решил перенести останки отца и матери из склепа на соборной площади Новочеркасска на хутор Мишкин.