Михаил Анчаров – Дорога через хаос (страница 23)

– Вот она, правда, – сказал директор и даже повеселел. – И давай посмотрим правде в глаза.

– Не получится, – сказал Витька. – Они у него не раскрываются.

Директор захохотал.

– Да-а… конфуз, – сказал дед.

– Ему, наверно, идти некуда, – высказался Витька.

– Ты кто такой? Кто такой? – громко спросил директор пьяницу.

– Кто такой, кто такой… Анкаголик! – ответил мужик, не открывая глаз.

Директор махнул рукой и продолжил, горячась.

– Речь идет о сознательной совместной работе, – сказал директор. – Сознательной и совместной – тогда можно планировать. А когда вот этакое… – Директор опять кивнул на малого. – Кто ты такой?! Ну кто ты такой?!

– Р-рабочая сила, – неожиданно ответил тот. – С твоего завода трудящий…

– Ну вот… – сказал директор. – Ясно? С какого завода? С нашего?

– Нет, с твоего, – сказал Анкаголик и наконец открыл глаза. – Ты – хозяин, я – рабсила, ты в-велишь, я делаю, а к-когда не в-велишь, я пью. Такое мое з-занятие. Имею право?

– Как твоя фамилия, быстро… – Директор начал тяжело дышать. – Быстро, фамилия!

– …Тпфрундукевич! – быстро ответил тот и всех оплевал.

Витька заржал и попытался повторить: «Тпфрундукевич» – и тоже всех оплевал.

– Ладно… Милиция разберется, – сказал директор, опять утираясь.

– Мать… накорми его, – сказал дед.

– Молока поешь? – спросила бабушка. Анкаголик кивнул.

Так в одна тысяча девятьсот тридцать пятом году закончился разговор о свободе воли. Неужели, думал Зотов, и этот – Фрундукевич – тоже вселенная? А в нем-то что?..

А что было в тридцать шестом?

На сороковинах по дяде Васе-истопнику было негромко. Не то что после кладбища, когда вдова Селезнева, готовясь к поминкам, причитала на весь двор:

– Дру-жеч-ка ты мо-я!.. Да на кого же ты меня по-ки-нул?!. Кланя, гляди, картошка не подгорела, а?!. Дру-жеч-ка ты мо-я-а-а! Клань! Слышь, что говорю?!. Дру-у-жеч-ка-а…

Ну и так далее. А под конец старшая истопникова дочь, Нюшка, сказала гостям шалившим: «А ну пошли отсюдова!» – и розово и сочно оскалилась. За это, а также за резиновую обливную фигуру была Нюшка местным игрушечником прозвана Миногой.

Однако эта кличка была как бы стрела, скользнувшая мимо, поскольку тот игрушечник был с мечтой в голове и не промахивался только в сказках. И потому Нюшка Селезнева раздалась в телку и погасла обыденно.

А зажгла та соломенная огненная стрела кличку Минога над совсем другой женщиной, и засияла она телесным очам невидимо, а лишь духовному зрению очевидно.

Стала жить у Селезневых их племянница, Евдокия Копылова из Серпухова, двенадцати лет.

Ее Витька мой разглядел первый.

Сначала заметили, что любит безопасные костры жечь на берегу Оленьего пруда в Измайлове, в старой кастрюле с дыркой для тяги. Горит костер, она смотрит. Потом заметили, что костер она зажигает перед каким-либо неблагополучием. И оно оправдывалось, и костер тот был предупреждением. А потом заметили ее отказчивость от всего, что не по ней, и небрежное пристальное внимание ко всему.

Подбородок чуть острый, золотые волосы как попало заколоты. Встанет – руку в бок, нога в сторону повернута, будто пляшет, другая рука, в локотке согнутая, далеко от лица отставлена, и розовые пальцы держат длинную голенастую травину, а другой конец стебля она покусывает белыми зубками, и губы кажутся будто пересохшими, будто опаленными и запекшимися в неодолимой жажде расцвесть.

– Чудо… – сказал дед, и один человек кивнул – Витька Громобоев.

Худенькая еще, сама как камышинка, но Витька не иначе зарю увидел, рассвет, с перстами пурпурную Эос.

Костер горит на берегу. Ни ветерка. А окликнешь ее – исчезнет, будто и не было.

Гибкая она была.

А костер горит на берегу, на Оленьем пруду в старой кастрюле, – предвещает неблагополучие.

Чтоб узнать, как сегодня жить, надо приглядываться к тем, кто завтра придет, – к детям.

А тут пошла такая полоса: когда двор подметать – и то стройными рядами. Стройными рядами к светлому будущему – будто полк по дороге пылит, так ведь дороги-то эти еще прокладывать надо. Ну это в счет не шло.

Кто стандарту поддавался, а кто нет.

Минога не поддавалась. А в чем? Того никто определить не мог. Потому что определить – значит поставить предел. А как предел поставить, если она ни на кого не похожа?

Определили ее в новую школу, а за ней мальчишки стадом, и все физкультурники.

– Она мешает процессу учебы, – определили в школе.

– Я думаю, учеба должна начинаться с нее, – задумчиво заявил Витька.

Тогда в школу вызвали Зотова.

– Ваш сын за нее заступается… Эта девочка своим поведением кого хочешь с ума сведет.

– Уже свела, – говорит Зотов.

– Понимаете… Она не как все.

– А может, все не как она?

– Так не бывает… Не может весь полк идти не в ногу, а один господин поручик в ногу. Логично?

– Логично, – говорю. – Ежели полк по дороге идет. Но по мосту в ногу не ходят. Мост обвалится. Любой ротный знает. И по грибы в ногу не ходят, и гуськом тоже.

– Что же, мы должны под ее дудку плясать, так, по-вашему?

– Нет, – говорю. – Это она не хочет под вашу дудку плясать.

Конфликт на принцип пошел.

– И вы не как все, – говорю. – Все не как все. Потому человечество и развивается.

– Зачем они на нее накинулись? – спросил Витька. – Все скопом… Учителя – нет, а учительницы – все скопом.

– Для удобства процесса обучения.

– Жуть, – сказал он.

– Не дрейфь, парень… Это все во имя логики… Но в ней зерно страшной ошибки, которая не становится роковой, потому что в решающий момент на логику плюют, – сказал Зотов ему, как самому себе. – Витька, формальная логика годится для неживого. А живое лишь соглашается ее проверить. Но потом оно расстается с ней и начинается живое поведение.

– Вот! – сказал он.

– Непонятно.

– Что-то родилось, – сказал юный Громобоев. – Ну я пошел…

А кличка Минога прилипла к Евдокии, которая не поймешь, когда вверх вывинтилась.

Ну такая стала прелестная, строптивая – глаз не оторвать. Когда она в Измайлове на Оленьем пруду плескалась, мальчишки пластами в траве лежали – подбородками в кулаки – и глядели.

А однажды Витька Громобоев опустился к воде и стал тритонов в банку ловить. Она обернулась, он тритонов в пруд выплеснул.

– Чего тебе?

– Сиринга, – сказал он.

А она саженками через пруд на тот берег.