Михаил Анчаров – Дорога через хаос (страница 22)

– В нашей семье внуки ранние… Мы-то с тобой когда слюбились? А? Забыла?

– Это надо же… Выходит, я в сорок шестом прабабка стану?

– Таня, ты в случае чего мои тетрадки сбереги.

– А в случае чего?

– Ну мало ли…

В этом году Бенито Муссолини сокрушать Абиссинию поехал. Фашизм внутри окреп, созрел, внешнее наступление началось. Гнойный прыщ лопнул.

– Ну, похоже, что реализм кончился, – сказал дед. – Начинается сон и мрак… Сверхчеловеки мир сокрушать поехали.

А Витька вскинулся вдруг и спрашивает:

– А сверхчеловеки – это кто?

– Это которые свободой воли балуются и живут во сне, – отвечает дед.

– А свобода воли – это что?

– У отца спроси. Он теперь на четыре копыта кованный.

А Зотов уж к тому времени сквозь дебри проломился и мог своими словами говорить. И ясно видел, что все, кто полагает, будто мир таков, как его левая нога хочет, – либо жулики, либо мимо чего-то реального на деревянных конях проехали.

Имена в философии почтенные, школы научные, ученики ученые. Господин Шопенгауэр со школой, господин Гартман со ученики, господин Ницше с поносом, господин Штирнер в малой шкапе со жулики. Люди умные, не отнимешь, безграмотностью не огорченные, рассуждения у них звонкие, остроты до хохота смешные, а видения сонные, и все карусель на одной оси вертится: что моя левая нога хочет, то и есть, а также правая. И чтоб была пирамида из людей, а на вершине ее – унитаз небесного цвета, а на нем один, который всех одолеет, потому что его свобода воли, волюнтаризм его, этого схотел.

И крутит та карусель мимо жизни, и тошно людям смотреть на ту карусель. А им, с каруселями, этого не видно. Потому что суть жизни не в голове и мнениях, а в том, что есть на самом деле, в человеческих усилиях согласованно выжить телом и духом; и в том, что люди для этого придумали, – это и есть жизнь.

И все школы с «абсолютами» и «миром как воля и представление» выросли из одной мысли давнего человека, грубого и правдивого.

Звали его Дунс Скотт, и он необоримо доказал, что ежели Бог есть, то Бог есть неограниченный произвол, поскольку Ему никто не указ.

Все только рты разинули – никуда не денешься: если Бог есть, то Он всемогущ, а если всемогущ, то чего он хочет, то и будет. А это и есть неограниченный произвол.

Дунс Скотт первый из всех поставил точку, последнюю. Ну а у всей последующей карусели – труба пониже и дым пожиже, и, чтобы не признавать, что основа всего труд и кто не работает, тот не ест, запустили иную карусель – «чего моя нога хочет», – однако ничего своего оригинального после Дунса Скотта не придумали… Только Дунс Скотт был человек честный и доказал, что произвол доступен лишь Творцу вселенной, ежели Он есть, а остальные уговорились считать, что неограниченный произвол доступен и шустрому.

А шустрых много, и произвол одного натыкается на произвол остальных, однако без труда не выловишь и рыбку из пруда. А есть-пить даже господину Ницше и господину Штирнеру, апостолу эгоизма, надо. И хочешь ли, нет ли, а придется проснуться в крови и злобе несусветных видений.

Все это Зотов Витьке растолковывал, надеясь на некоторое приблизительное его понимание, а потом оробел и спрашивает:

– Витька… ты чего-нибудь понял, что я про баловство со свободной волей говорил? Тебе ведь уже двенадцать…

– Понял, – сказал он. – Баловаться нельзя.

Таня засмеялась, и дед засмеялся, а у Зотова вдруг шевельнулось, что Витька нарочно пацаном притворяется. Спокойней ему, что ли? А дед говорит:

– Никак директор к нам пожаловал.

– Щекин, что ли, Ванька? – спрашивает бабушка.

А в том году, надо сказать, старики-мастера в ход пошли. Надо новую технику осваивать. Стахановцы, совещания производственников, а также школы передового опыта и, стало быть, шефство старых мастеров над молодыми.

Деду семьдесят четыре, мастер – поискать такого. А вот насчет шефства над молодыми – сомнение. У деда слава – книжник и озорник. Такого опыта напередает, что, может, лучше и погодить его передавать. Потому что лозунг дня теперь стал не «техника решает все», а «кадры решают все». Однако «кадры решают все» – для освоения все той же техники. А дед не соглашается с этим ограничением. И это известно всем.

И потому директор Щекин Иван сам пожаловал.

– Здравствуй, Ваня, – сказала бабушка тишайшая.

На заводе тогда некая запинка в делах наступила, а замом Щекина был увлекающийся Найдышев, который все гайки подкручивал для пользы дела.

А директор знал: если дело на заводе вразнос пошло, значит Зотовы к нему охладели и никакое подкручивание гаек не спасет. Подкручивать гайки можно, если Зотовы тебе верят, и это можно сделать один раз, ну другой. А если не верят – все впустую, и директора снимут. И во второй раз в сверхсильного директора не поверят. А начнет кто гайки закручивать – резьбу сорвет.

– Ты, Зотов, не обобщай, не обобщай… Ты дообобщаешься, – сказал Найдышев-увлекающийся.

– Чихал я на тебя, – сказал Зотов-старший.

И Щекин вызвал деда к себе.

– Не жми, резьбу сорвешь, – сказал ему дед. – Директор в своем деле должен быть изобретатель, как токарь, иначе его никакой план не спасет… Тебе дали план – и соображай, как быть… Глупый директор работает с бумагой или станками, а умный с человеками… Будь с людьми умный – они остальное сами сделают. А то один раз приказал – сделали, другой раз приказал – не хочется, а третий – халтура или разбегутся, и дело стоп. Имей подход. А то у нас как? Либо приказ – смирр-на! На-апр-пра-гу! На-а-ле-е-гу!

– Не ори, – сказал директор. – Люди же кругом.

– Либо лебезят, угодничают… любому паскуде в ножки кланяются, чтоб только работал. А то, не дай бог, осердится и с работы уйдет… А куда уйдет? В жулики – не всякий, а на другой завод пойдет. А ты имей другой подход.

– Так какой же, к черту, другой подход? Ничего другого не придумано.

– А уважать не пробовал? – спросил дед.

– Конкретно. Болтовня надоела, – резко сказал директор, как сплюнул. – Конкретно.

– А конкретно – каждый чего-нибудь знает. Уважать – значит советы выслушивать. Тогда человек становится веселый и гордый и в своем деле не шкура.

Так они на заводе споры спорили, а теперь Щекин пришел уговаривать деда передавать нужный опыт, а ненужный не передавать.

И опять они схлестнулись насчет разделения труда в обществе.

А Зотов-младший глядел в осенний двор, где у сарая неизвестного назначения тщился восстать и воздвигнуться таинственный пьяница в сером кепи козырьком назад, дабы козырек не мешал ему елозить ликом по сараю.

Дед с директором спорили, а Зотов, как и дед, не хотел, чтобы его голова бегала от него отдельно и называлась «специалист Иван Иваныч», а он был бы только руки и ноги и умел делать детей. Потому что это не есть разделение труда, а расчленение трупа. Он цельноскроенный и цельнорожденный человек, а общество – это не машина, а федерация и союз. И если сравнивать общество даже с организмом, то и в организме еще неизвестно и дело темное – то ли руки работают, потому что голова думает, то ли голова думает, потому что руки работают. Ну и будьте любезны.

Дед спросил директора:

– «Радость» знаешь от какого слова?

– Ну?

– От слова «рада», что означает «совет», то есть со-ведение, совместное знание. А если у меня радость ушла, значит мое ведение никому не нужно. И чтобы была радость, нужен совет: чего ты знаешь, я не знаю, а чего я знаю – того ты не знаешь. И совет – это копилка жизни, где знание в оборот пущено. И когда с человеком советуются, у него радость. Или не прав я?

– Прав, – сказал директор Щекин. – Теоретически.

– И практически.

– А практически – приказ есть приказ, – сказал директор, – потому что война на носу. Газеты читаешь?

– Я и без газет знаю, – сказал дед.

– Откуда же?

– Я при капитализме жил и действовал, а ты сиську сосал – вот и все твое действие, – сказал дед.

– Тебя не переспорить.

– А со мной хоть спорь, хоть не спорь, я правду говорю.

– Правду! Правду! – закричал директор, будто убегая от чего-то. – А дисциплина нужна? Нужна?!

– Со-знательная, – сказал дед. – Со-ветская, иначе – радостная.

– Рассуждаешь, – крикнул директор. – Начетчик ты, как этот, как фарисей!.. А хочешь, я пример приведу? Прямо в дом приведу! Хочешь?! Я думал, он ушел, а он по твоей двери ползет, можно сказать, стучится.

– Кто?

– Да пример! Пьяница этот чертов. Вот, слышишь?

– Неужели не ушел? – спросил дед.

Зотов открыл дверь. Пьяница ввалился и по стене сполз на корточки.