Михаил Алексеев – Решающий выбор (страница 49)

Первоначально врач, осматривавший Бояринова уже в госпитале, обнадежил его, что если рана чистая, то, как затянется рубец на седалище, уже недельки через две его отправят в часть под надзор медсанчасти. Но, к сожалению, грязь в рану попала, и заживление рубца сопровождалось небольшим нагноением. Посему предписано было дежурным медсестрам колоть Мишкину задницу по три раза в день. Отчего уже через неделю у Мишки возникло ощущение, что задница у него стала как тугой барабан. Правда, проверить ее упругость он не мог как раз две недели. Основным положением его тела эти две недели было лежа или стоя. И только уже за несколько дней до выписки он с опаской начал присаживаться на свою койку.

Шупейкина сразу пообещали задержать на месяц-полтора. Он приуныл вначале, а потом обратил внимание на медперсонал. Поэтому застать его, быстро освоившего передвижение на костылях, в палате было практически невозможно. За его веселый нрав и знание множества анекдотов и просто веселых историй он был радушно принимаем «на чай» младшим и средним медперсоналом не только своего отделения, но и всех остальных тоже. Бояринов подсмеивался над товарищем, видя иногда его затруднения, когда тому приходилось выбирать, к кому идти на чай, имея приглашения от двух и более женских компаний на одно и то же время. Тот в таких случаях не стеснялся привлекать «к выполнению боевых задач» товарищей по своей и из соседних палат. Неоднократно пытался вытащить на мероприятие и друга, но Мишка, комплексующий из-за своей раны, отнекивался, ссылаясь на невозможность сидеть. Он утверждал, что стоять в компании ему неудобно, а на «полежать» он даже не надеется.

Что доставляло неудобство, так это необходимость писать докладные за каждый день, прошедший с момента их выброски в тылу немцев. Для этого в госпиталь приходили молчаливые офицеры Особого отдела Корпуса, которым выделялся кабинет, где и писались докладные под чутким надзором особистов. После написания они прочитывали текст, задавали дополнительные вопросы, ответы на которые дописывались тут же, давали расписаться на каждой странице, расписывались сами, укладывали листы в папку, а ее в портфель и уходили, чтобы прийти завтра. Из-за проблемы с сидением для Бояринова где-то нашли старорежимную конторку, и он смог писать стоя. Эта писанина заняла две недели. У Бояринова. Шупейкин отделался парой дней. Он ведь воевал в составе батальона.

Где-то недели через две в газете «Красная звезда» вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении государственными наградами большой группы военнослужащих. Список был большим, очень большим, поэтому газета вышла с вкладышами. Первыми в списки шли те, кому было присвоено звание Героев Советского Союза. И в конце списка, отдельно, со словами «за выполнение особо важного задания Верховного Главнокомандования» значился весь Мишкин взвод. С указанием «посмертно» напротив фамилий тех его товарищей, которые не дожили до этого момента.

Газету принес Шупейкин. Он же и зачитал список его взвода, выделив голосом и паузой фамилию Бояринова.

После чего сунул Мишке газету и от души ударил по спине, обнимая его. Тут же посыпались поздравления от соседей по палате, на шум подошли ходячие раненые из других палат, у дверей, шушукаясь и улыбаясь, толпились медсестры.

Мишка читал фамилии, и перед его глазами вставали лица тех, кто еще недавно стоял в строю плечом к плечу с ним. И которые отдали свои жизни, давая им шанс выжить.

Он с ужасом понял, что за прошедшие недели, наполненные боями, он ни разу не вспомнил о них. Там, в болотах, они помянули их чаркой спирта, поклялись отомстить за каждого. Но там некогда было думать, там тоже шла война, они выполняли боевые задачи. Он искал в душе этому оправдания: он воевал, выполнял свой долг, просто выживал. И тут же сам себе ставил мат – он уже две недели тут, и только сейчас вспомнил о них не сиюминутно и не мимолетом.

Ему стало стыдно! Так стыдно, что он почувствовал, как его лицо налилось жаром. И тут же он ощутил боль в душе и жалость к ним, оставшимся там, наверняка не похороненным, о которых некоторые живые уже забыли.

Он стоял с газетой в руках, уставившись глазами в никуда, с пылающим лицом, и по его щекам текли непроизвольные слезы. Товарищи, принимая это за слезы радости, ободряюще похлопывали по плечам, жали его безвольную руку. Он ничего не чувствовал. Он был где-то глубоко внутри себя. Там, где они все еще стояли в одном строю.

И только Дед – старый сорокалетний солдат из их палаты, у которого сыновья и дочери были ровесниками Бояринова, подошел к нему, взял газету и, перечитав список, отодвинул всех от Мишки и, отведя его к койке, заставил того лечь.

Бояринов уткнулся лицом в подушку, и Дед погладил его по ежику отрастающих волос своей тяжелой шершавой ладонью. И на Мишку пахнуло воспоминаниями детства, когда точно так же, спящего, его гладил отец, пришедший с ночной смены. И он заплакал.

– Это ничего! Ничего! Ты поплачь, поплачь! Это можно! Ты отпусти их. Они сделали все, что могли. А ты теперь должен… должен за них жить. И помнить их. Каждого. Всю жизнь.

Негромкий голос Деда успокаивал. И через некоторое время Миша затих. Он не спал. Он прощался со своими боевыми друзьями.

Через неделю лечащий врач после утреннего обхода и осмотра зажившей раны заявил, что через несколько дней Бояринов может быть выписан. К службе в полном смысле этого слова он был еще не готов, но до полного выздоровления он может находиться под наблюдением медслужбы своей части, чему сержант обрадовался. Надоело ему тут. Кстати, примерно то же самое услышал и Шупейкин. Возможно, на решение о досрочной выписке раненых повлияло и то, что в последних операциях корпус понес серьезные потери, и госпиталь был переполнен. Раненые лежали даже в коридорах. Поэтому раненых на стадии выздоровления активно выписывали и отправляли на долечивание в части. Эти несколько дней показались ему утомительно длинными. И наконец, 10 июля Бояринова вызвали к начальнику госпиталя.

Войдя в кабинет, Бояринов замешкался, увидев на диване капитана госбезопасности в форме с петлицами, а значит, не из их Корпуса. Решив, что полковник – начальник госпиталя – старше по званию, нежели капитан ГБ, он доложил о прибытии ему.

Полковник махнул рукой в ответ на доклад.

– С вами, Бояринов, товарищ капитан пообщаться хочет.

И продолжил, обращаясь уже к незнакомцу:

– Я пока воспользуюсь этим обстоятельством и обойду госпиталь. Давно хотел это сделать, да бумаги все время съедают. Если что, телефон дежурного по госпиталю под стеклом на столе.

И вышел за дверь.

– Присаживайтесь, Михаил Александрович!

И капитан указал на стул, стоящий перед столом. Сам же расположился за столом, на месте начальника госпиталя, положив перед собой синюю папку.

Михаил сел. Повисла пауза. Капитан разглядывал Бояринова, которому из-за этого стало неуютно. Капитан закурил.

– Вам, товарищ гвардии младший сержант, не предлагаю. Знаю, что не курите. Вы меня извините. Интересно видеть настоящего Героя Советского Союза. Я недавно получил допуск к работе с кадрами из Особого корпуса. Как видите, форму даже сменить не успел. В принципе, вопрос, которым я сейчас занимаюсь, и то, что мы с вами будем обсуждать, в обычных частях решают представители кадрового управления Наркомата обороны. И то вряд ли кто-то приехал бы по вашу душу из Москвы. Скорей всего вопрос решился бы в строевой части вашего батальона. Но статус вашего Корпуса и все, что связано с секретностью вокруг него, обязывает даже такими вопросами заниматься госбезопасности. Итак! Перейдем к делу! Я капитан госбезопасности Анисимов Валерий Сергеевич. Все, что касается вас, находится вот в этой папочке.

И он постучал ногтем по папке.

– Тут даже то, что вы, возможно, о себе забыли. Поэтому я позволю себе сразу перейти к делу. За время службы в целом и во время войны особенно вы проявили себя исключительно с положительной стороны. И советский народ в лице его вождя – товарища Сталина отметил это присвоением вам высокого звания Героя Советского Союза. Я в курсе подвига вашего взвода и дальнейшего участия лично вас и ваших товарищей в боях за Вислой. Идет война, и вам бы могли просто приказать, но, учитывая перспективу того, что мы хотим вам предложить, нам хотелось бы, чтобы вы сделали осознанный выбор самостоятельно.

Исходя из вашего послужного списка и характеристик от ваших командиров и товарищей, вам предлагается продолжить службу офицером. Причем даже в случае вашего отказа в приказном порядке вы будете отправлены на полугодовые курсы младших офицеров. Это один вариант. Второй: если вы согласитесь, вас отправят в трехгодичное военное училище. Скорее всего, по профилю. Сейчас проведена реорганизация Рязанского пехотного училища им. тов. Ворошилова в воздушно-десантное. Родине нужны грамотные офицеры.

Капитан замолчал.

– Товарищ капитан госбезопасности! Разрешите вопрос?

Капитан кивнул.

– Война ведь скоро кончится! А тут – учиться три года.

– А вы думаете, Михаил Александрович, немцев победим, и враги закончатся? Нет! К сожалению, это не так. СССР для всего капиталистического мира как кость в горле. Не смогли они одолеть нас руками немцев – будут искать другие варианты. Будут гадить везде и во всем. Исподтишка! И если увидят нашу слабость – непременно нападут! Это сегодня капиталисты Англии, Франции, Соединенных Штатов нам как бы союзники, а завтра – точно станут врагами. И необходимость иметь передовые Вооруженные Силы с грамотными опытными командирами во главе – это жизненная необходимость. Это вы в Особом корпусе воевали, где изначально все и всё было собрано лучшее. А в других частях, дивизиях, армиях такое творилось! Пока командование и лично товарищ Сталин не разобрались, кто настоящий командир, а кто только пыль в глаза пускать умеет. Поэтому именно сейчас идет отбор лучших из лучших для послевоенной армии. Чтобы больше не повторилось 22 июня. Чтобы лозунг «Воевать на чужой территории, малой кровью!» из слов в любой момент, когда потребуется, стал бы реальным делом.