Михаил Алексеев – Решающий выбор (страница 48)

Девочка кушала, спала, писала, какала и снова кушала, и так по кругу. Ночью с женой дежурили по очереди: ночь спал Николай, а Лена обихаживала малютку, следующую ночь – наоборот. В эту ночь Егоров спал вполглаза. И первый же вскрик дочери подрывал его с постели. Нужно было перепеленать, дать попить, если дочь хотела кушать, Николай подсовывал ее к груди спящей жены и помогал захватить беззубым маленьким ротиком материнский сосок. И когда, насытившись, дочь засыпала, он смотрел на своих любимых девочек, и сердце его таяло от любви к ним. И в то же время где-то глубоко таилась тревога: а что же они будут делать, когда он выйдет на службу?

Оставалось только надеяться на собственное здоровье и выносливость, чтобы не завалить предполетные медосмотры.

Хотя, с другой стороны, полетов должно было быть немного. Моторесурс двигателей большинства самолетов был на исходе. Может быть, поэтому его и отправили в отпуск?

Сегодня на аэродроме был праздник. Нет! Праздник! Вся дивизия в парадной форме с развернутыми знаменами полков была выстроена на рулежке аэродрома. В 10 часов на полосу приземлился первый, выпущенный в 1942 году, истребитель МиГ-17. Перегонял его с завода шеф-пилот КБ Микояна, обучавшийся на эту машину в их дивизии. Как сказал комдив, «самолет получился дорогим во всех отношениях: он был сделан из алюминиевых сплавов, купленных за границей, на станках, специально закупленных там же, лучшими специалистами авиационной отрасли страны, и он был первым серийным реактивным истребителем в мире с потрясающими характеристиками». И это покрывало все расходы. Это значило, что советская авиация первой и с большим отрывом вступила в реактивную эру. Это значило, что все, кто овладел этой машиной, будут летать, что в перспективе Учебно-авиационный центр, из которого вышла первая реактивная дивизия, снова будет «ставить на крыло» будущих летчиков.

Но это было утром и днем, а сейчас Николай с Леной неторопливо катили детскую коляску по березовой аллее от штаба к озерам. Это был их обычный вечерний прогулочный маршрут, если не мешал дождь.

Подойдя к развилке дорог у санчасти, Николай поздоровался со старшим смены на КПП НКВД, установленном на бетонке и закрывающем свободный доступ к аэродрому, и остановился, пропуская большую группу техников на велосипедах, спешащих с аэродрома, кто домой, кто в столовую на ужин.

В этом было определенное своеобразие: почти все техники на аэродроме пользовались велосипедами, потому что это было крайне удобно. Дорога от штаба и столовой до аэродрома – два километра бетонки. Взлетно-посадочная полоса аэродрома тоже была два километра. И за день эти расстояния приходилось преодолевать не единожды. Поэтому велосипед был наиболее простым и сердитым решением проблем.

Летчики на аэродром и обратно доставлялись автобусом, но вечером большинство из них предпочитало возвращаться с полетов домой пешком. Причем шли они в основном через лесок по тропинке, выходящей в старый городок, и далее через мостик меж озер.

Поэтому сослуживцев Николай встречал ежедневно и всегда был в курсе происходящего в части.

После поста они с Леной повернули в сторону дома. Был прекрасный июньский вечер! Опустевшая бетонка уходила прямо в опускающееся солнце. Легкий ветерок летнего вечера нес с полей невообразимый запах цветущих трав, треск кузнечиков и пение птиц.

И даже не верилось, что где-то в это время идет война.

В коляске умиротворенно посапывала дочь. Жена прижалась к его руке, и Николай подумал: «А что такое счастье? Вот я сейчас иду по дороге, по которой ходил уже сотню раз в разное время дня и ночи, времени года. А вижу все только сейчас. Вокруг меня такая красота, что дух захватывает. Рядом со мной два самых любимых существа на этом свете, за которых я не задумываясь отдал бы жизнь. Почему я это все вижу сейчас? Ведь подобных дней в моей жизни было немало. Пусть не таких точно, но счастливых дней. Но я всегда стремился вперед, торопил время. И то, что эти дни были счастливыми, я понимал позже. Получается, счастье – это всегда то, что уже было? А сегодня я осознаю, что это есть! И я многое бы отдал, чтобы это продлилось. Хотя разумом понимаю, что это невозможно. Значит, нужно хотя бы запомнить этот день. День, когда я почувствовал себя абсолютно счастливым!»

Он повернул голову и, наклонившись, нашел губами мягкие, теплые и доверчивые губы жены.

7 июля 1942 годы.

Район Вязьмы

Всю прошедшую неделю прибывшие с фронта части Особого корпуса приводили себя в порядок и получали новую технику. Каждую неделю в Корпус поступало по шестьдесят БМП и по шестьдесят БТР-152 и БТР-40. Начали поступать отечественные полноприводные грузовики с Горьковского, Московского, Ульяновского и Уральского заводов. Старую и трофейную технику передавали по разнарядке в другие соединения Красной Армии.

Свою задачу в целом Корпус выполнил. Захваченные плацдармы, подошедшие передовые корпуса фронта укрепили и значительно расширили. Теперь они стали постоянной головной болью германского командования. Отошедшие в район Кенигсберга соединения групп «Север» и «Центр» продолжали сражаться, но их разгром или капитуляция были неминуемы: Германия помочь им не могла.

20 июня началась стратегическая операция против союзника Германии Финляндии. В атаку перешли Ленинградский и Карельский фронты. В тылу финской территории общим направлением на Хельсинки в наступление перешли войска базы Ханко и высаженные им в помощь Балтфлотом морские пехотинцы и десантники. Сама столица Финляндии находилась под постоянным обстрелом кораблей Балтийского флота, и, судя по сообщениям Совинформбюро, Финляндия находилась на пороге сокрушительного разгрома.

Все это Смирнов и его бойцы, как и все офицеры и солдаты Корпуса, узнавали на регулярных политинформациях. Это были единственные занятия с личным составом. Остальное время личный состав занимался ремонтом и обслуживанием техники, оружия и приемом пополнения.

Поэтому, когда его выдернули из парка к командиру полка, Сергей был крайне удивлен и встревожен, потому как для награды за последние операции было рановато. К тому же отличившихся было столько, что вряд ли для этого их будут вызывать по одному. Около дверей штаба курил, ожидая его, комбат. Обменявшись с ним мыслями насчет причины вызова, пришли к единодушному мнению, что она им неизвестна.

Вошли, доложились. Комполка поздоровался с каждым из них за руку.

– Ну что, Смирнов? Говорил я, что твое желание лезть везде поперед батьки добром нам не выйдет. Нам – это полку в целом, а танковому батальону в частности. В общем, не буду тянуть кота за… сами знаете, за что. В нашем новом полку дивизии во время последней операции погиб командир танкового батальона. Не повезло мужику! Сгорел вместе с экипажем. Вроде полагалось бы комбата из их же батальона выдвинуть. Из ротных, которые себя показали. Но! Во-первых, это была первая операция, в которой участвовал этот полк, и по ней еще в персоналиях командование не разобралось. Во-вторых, специфика задач нашего Корпуса такова, что зачастую частям и подразделениям приходится действовать в отрыве от основных сил и всегда на самом сложном направлении. И тут важными качествами являются опыт таких операций, умение ориентироваться в обстановке и быстро принимать правильные решения. В-третьих, нужна такая простая вещь, как удача. Фарт, если хотите! И вот по этим всем причинам решено поставить на батальон человека, который участвовал во всех операциях Корпуса, остался жив и в целом всегда справлялся с задачей. Короче! Комбат! Подбирай себе нового ротного на первую роту. А капитану Смирнову убыть к соседям принимать батальон. Да! Есть еще четвертая причина! Очень за тебя, Сергей Рудольфович, просил командир корпусного разведбата, поэтому вдогонку к награде, которую ты получишь в срок вместе со всеми, я отправил рапорт на присвоение тебе досрочно «майора». Поэтому, сам понимаешь, таким образом ты невольно подсиживаешь своего командира, хотя ему тоже должна звезда на погон упасть. Но в любом случае такое обилие старших офицеров в линейном батальоне ненормально. Как ты помнишь, техника там бывшая наша, Т-34-85. Могу по секрету сообщить, «тридцатьчетверки» с производства снимаются: заводы по очереди переходят на Т-44. И наш Корпус по традиции перевооружится первым. В общем, поздравляю, капитан. Собирай вещи, прощайся с ротой, не забудь меня пригласить и замполита – иначе это будет пьянка. А с замполитом – мероприятие! Получай документы в строевом и вперед! К новому месту службы! Но завтра! Вопросы есть?

– Разрешите вопрос, товарищ полковник!

– Валяй!

– Вы сказали, комбат, на чье место я иду, погиб вместе с экипажем?

– Твою хитрую мысль понял. Отвечаю сразу: нет! Экипаж я не отдам! И так лучшего ротного уводят. Но, – и комполка поднял указательный палец, – если твой новый командир попросит меня об этом, мы с ним это обсудим. И, может быть, придем к взаимовыгодному согласию. Теперь все?

– Так точно, товарищ полковник!

– Тогда свободен! И не забудь про мероприятие! А ты, комбат, останься.

10 июля 1942 года.

Вязьма. Госпиталь Особого Гвардейского корпуса РГК

Отчасти Шупейкин оказался прав. Но лишь отчасти! Посмеяться над Бояриновым посмеялись, но не ехидно и тем более незлобно, а так – от скуки. Хотя те, у кого был печальный опыт попадания в обычные госпитали, все как один говорили, что это чисто санаторий или курорт. Хотя и располагается в здании школы. Лежали здесь раненые исключительно из частей корпуса, поэтому все были в курсе, что, где и когда. Хотя в первый день изрядно насели на Михаила с требованием рассказать, что и как. Бояринов смог их познакомить только с теми событиями, в которых принимал участие уже в составе корпусного разведбата. Про то, что происходило с ним до встречи с разведбатом, умалчивал. Тут уже ему на помощь приходил бывший морпех, который лежал в соседней палате и частенько заходил к боевому товарищу. Он был необычайно весел. Еще бы! Ведь госпиталь находился в его родном городе. Его почти ежедневно навещали родственники и знакомые. И одна девушка, с которой он предпочитал встречаться на улице. И все пытались угостить его чем-то вкусненьким. Хотя сразу стало понятно, что их кормили лучше, чем питались жители города. Тем не менее Володя угощал гостинцами и Бояринова, и товарищей по палате.