Михаил Ахметов – Замок Франца Кафки – окончание романа (страница 6)

«Ему надо помыться, – строго сказала женщина, и её изящная маленькая ручка мягко потянула К. за собой, – стойте, не шевелитесь, я вас раздену, а потом живо садитесь в лохань с горячей водой, места в ней хватит».

К. до того разомлел и ослабел во влажном тёплом воздухе обвевавшим его тело, что даже не ничего спрашивая, лишь послушно поднимал руки, позволяя снять себя верхнюю одежду, а затем, когда его усадили на ящик, показавшийся на ощупь сундуком, вытягивал ноги, чтобы с него было легче снять штаны и исподнее.

«Что-то господин землемер сегодня шёлковый, – прокомментировал низкий голос, – не артачится, не сбегает никуда, ну, просто какое-то благоволение в человецех».

Но у К. не было сил не то, что артачиться, а вообще, даже просто отвечать голосу. Странно расслабленный женскими прикосновениями, он покорно дал отвести себя до невидимой ему лохани, шлёпая босыми ступнями по дощатому полу. Направляемый мягкой, но твёрдо ведущей его рукой, он добрался до лохани, и осторожно переступив через невысокий край, с наслаждением и даже с каким-то блаженным стоном, по самую шею погрузился и, правда, в горячую и мыльную воду.

Женщина осторожно, но крепко придержала его за затылок обеими руками, чтобы он не съехал в воду с головой, а её тонкие пальчики пробежали по щекам и подбородку К., оглаживая его отросшую за два дня щетину. Давно К. не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, лёжа и расслабившись, и каждой клеточкой тела сладострастно впитывая охватывающее его мокрое тепло.

Все волнения и мысли терзавшие до этого момента разум К., улетучились неизвестно куда, и забывшись в сладостном для него упоении, он даже не заметил, что нежась и потягиваясь в горячей воде, он натолкнулся ступнями – и довольно крепко – на кого-то ещё, кто, по-видимому, только что насмехался над К. и разделял с ним купание в лохани. Но, несмотря на то, что К. довольно чувствительно упёрся в неожиданного соседа своими ногами, тот не отодвинулся и не стал жаловаться на неудобство, хотя, может быть, из-за ограниченных размеров лохани ему пришлось бы, в этом случае, выскакивать из неё на прохладный воздух, что, вероятно, не входило в его планы. Впрочем, К. поспешил извиниться и сообщил, что из-за своей повязки на глазах он не может никого увидеть, так что, если он кого-то задел, то сделал это совершенно непредумышленно. Женщина в ответ успокаивающе погладила его по голове.

«Я думаю, господин Бранденфельд сильно на это не обидится, – шутливо сказала она, и убрав правую руку от К., похоже, плеснула в направлении этого господина водой, – ему давно уже пора вылезать из ванны».

«Вовсе необязательно было называть мою фамилию, – слегка обидчиво, уже знакомым К. низким голосом, ответил господин Бранденфельд, – зачем вы, спрашивается, тогда повязывали ему на глаза эту тесёмку?»

«Повязка у него потому, что он не должен видеть, где находится, – невозмутимо ответила женщина, – а как вас зовут, ему, вообще, дела нет, правда, господин землемер?»

К. подтверждающе кивнул, ему, действительно, было сейчас всё равно, как зовут его обидчивого соседа; затылок его уткнулся в тёплые и мягкие женские ладони, а по телу плескалась горячая скользкая вода, и К., понимая подспудно, что новое подобное наслаждение достанется ему ещё нескоро, если достанется вообще, был пока совершенно равнодушен ко всем Бранденфельдам на свете. Впрочем, имя женщины К. был бы совсем не прочь узнать, но он опасался неверным словом разрушить идиллию, в которой он, пока волей случая, находился. Хотя, как ему показалось, вода начала уже понемногу остывать, так что через какое-то время, наверное, можно было бы попробовать рискнуть обратиться к женщине или даже неожиданно сорвать повязку и увидеть своих собеседников наяву; не будет же она до вечера купать К. в лохани, как бы сильно ему этого ни хотелось. К тому же, судя по речи, его сосед имеет большее отношение к Замку, нежели к Деревне, а К. следовало продолжать здесь борьбу за свои права, и союзники были по-прежнему ему необходимы. И может быть, господин Бранденфельд мог бы оказаться ценным приобретением, как бы обидчиво он не шевелился сейчас, сидя рядом с К. в лохани. Хотя, вдруг подумалось К., весь его оптимизм касательно будущего основан сейчас на приятных ощущениях от потихоньку остывающей, но всё ещё согревающей его воды, а по сути, К., по прежнему, неизбежно поджидают за стенами дома Лаземанов лишь холода наступившей здешней зимы.

«Я сделал это замечание не потому, что имею какие-то опасения в отношении господина землемера, – ответил Бранденфельд, – в конце концов, его показания никто не будет брать во внимание, поскольку, как вы правильно сказали фрау, он не может и не должен здесь находиться. А, если его здесь не должно быть, то тогда совершенно всё равно, что господин землемер здесь услышит или даже увидит. Но заметьте, тем не менее, что в отличие от вас, я не спешу сейчас называть здесь ничьих имён».

«Да бросьте, Фридрих, – с усмешкой сказала женщина, – это ничем вам не грозит».

Услышав её слова, К. слабо усмехнулся, чувствительность чиновников из Замка – а Бранденфельд, судя по всему, был именно чиновником, была ему уже хорошо известна. Может быть, подумалось ему, использование этой чувствительности могло быть стать его оружием в борьбе за свои права? Конечно, если бы он воспользовался этим оружием без должной осмотрительности, то тогда чувствительность могла бы живо перескочить в обидчивость, а оттуда уже в прямую враждебность, что только бы ухудшило его положение, вместо того, чтобы его поправить. Но, если действовать осторожно, и например, не так сильно упираться ногами в Бранденфельда, а наоборот, немного присогнуть ноги, пусть и выставив колени на прохладный воздух – ведь К. не привыкать к лишениям – да ещё раз извиниться за то, что тому приходится делить с К. лохань на двоих, то не исключено, что можно будет добиться более человечного отношения к себе со стороны господина Бранденфельда прямо здесь, а не где-то в Замке, куда ему ещё надо каким-то образом проникнуть.

Первую часть своего плана – сгибание ног, К. выполнил без каких-либо-затруднений, но ко второй его части он приступить не успел, женщина начала намыливать ему голову, и если бы он попытался сейчас открыть рот, то вместо внятной речи его собеседник услышал бы, разве что бульканье. Поэтому К. на время смирился и даже прикрыл веки, чтобы мыльная вода, которая начала просачиваться сквозь повязку, не стала разъедать ему глаза. Он понадеялся, что Бранденфельд, видя его положение, не станет сильно обижаться на молчание К.

«Я думаю, что господин землемер просто не ожидал здесь кого-либо встретить сидящим в лохани, – сказала женщина, натирая мылом грязные уши К. так, что он мог едва слышать её слова, – сегодня ведь среда, а не суббота, когда в Деревне банный день».

«А что же или кого он мог тогда здесь ожидать? – подозрительно вопросил Бранденфельд, – или, может быть, кто-то снабдил его не подлежащими разглашению сведениями, на основании которых он только что буквально выпрыгнул из сундука как чёртик из коробочки?» Подождав немного, Бранденфельд продолжил: «И к тому же, молчание господина землемера наводит на мысль, что ему есть что скрывать о своих сведениях полученных явно неофициальными путями, и это безусловно его не красит».

К. в страхе открыл рот, чтобы опровергнуть эти подозрения, но лишь закашлялся мыльной водой тут же попавшей ему в рот.

Женщина успокаивающе похлопала его по плечу.

«Не беспокойтесь, господин землемер, просто господин Бранденфельд, осуществляя тщательный административный надзор по Деревне, всегда исходит из самых худших предположений, как и полагается любому чиновнику, который ответственно подходит к своей работе, – сказала она, – но, если вы можете предоставить ему сведения о своей невиновности, а они безусловно у вас есть, я в этом нисколько не сомневаюсь, то вам совершенно ничего не грозит, – говоря так, будто ожидая от К. немедленного ответа, она тем, не менее, в это же время закрывала ему рот своей нагретой влажной ладонью, не давая произнести К. ни слова, – я ведь верно говорю Фридрих?»

Это, второй раз произнесённое имя, заставило К. теперь вздрогнуть. Именно так называл своего начальника секретарь связи Бюргель, к которому К. недавно ввалился прямо в постель. Везет же К. на странные совпадения; теперь он, получается, попал к его начальнику прямиком в ванну!

«Наверное, господин землемер считает, что его молчание – это золото, и что его невиновность, таким образом, говорит сама за себя, – слегка укоризненно сообщил Бранденфельд, очевидно, не замечая, что К. просто не дают возможности что-либо сказать. – Но, я хотел бы, напротив, указать на то, что уклонение от допроса, в чём господин землемер уже, кстати, был замечен, может сразу изначально поставить его в невыгодное положение. Даже, если вопросы задаются не в строгой форме и не под протокольную запись».

«И даже в лохани у них допросы», – с досадой подумал К., пытаясь оценить своё положение. Встать и уйти, как он это сделал в прошлый раз в гостинице, когда отказался отвечать на вопросы секретаря Мома – казалось ему теперь чем-то слишком неловким и зазорным, учитывая ещё то, что сейчас на нём совершенно не было одежды. Что-то сказать в своё оправдание К. тоже не мог, так как ему буквально зажали рот ладонью, но, если бы он даже и отвёл руки женщины своими руками – это не составило бы труда, он явно был сильнее её – то какие бы он мог тогда привести оправдательные аргументы в свою пользу, не говоря уже о предъявлении оправдывающих его документов? Разнежившись в тёплой воде, К. уже сам удивлялся, как же он ухитрился оказаться у Лаземанов, если ночевал у Герстекеров. А события прошлой ночи, вообще, казались ему сейчас странным тягостным сном, который каким-то непостижимым способом спутался с явью.