Михаил Ахметов – Замок Франца Кафки – окончание романа (страница 4)

К. в ответ только невольно потрогал своё лицо и потёр себе тыльные стороны у ладоней, видать, мать Герстекера или совсем из ума выжила, или в полутьме при одной жалкой свечке сослепу ничего не видит. Вряд ли будет у него кожа как у аристократа, когда он, не далее как позавчера, весь день отбрасывал снег на школьном дворе при трескучем морозе в одних только дырявых перчатках на руках. Хотя лицо у него и вправду привлекательное, не поспоришь, не зря же Фрида сразу его полюбила, да и Пепи не стала отрицать в беседе, что К. ей был симпатичен с самого начала. Правда, в итоге это ему принесло мало пользы, Фрида-то его бросила, не посмотрев даже, красив он или безобразен, а Пепи, так, просто глупая девчонка без царя в голове с одними лишь досужими девичьими помыслами. Но глупо будет, если он снова начнёт противоречить старухе, так что, если ей этого хочется, пусть она считает его приезжим господином, авось тогда и жизнь господская к нему поближе станет.

«К Анне сейчас подступа нет, – сказала мать Герстекера, – она два дня как в постель слегла, а Брунсвику, словно и дела нет, ни в больницу её не везёт, ни доктора позвать не хочет. Будто не муж он ей, а непонятно кто. Только, разве что сегодня к соседям зашел, к Лаземанам, просил хозяйку отвар из трав для жены сделать, сам-то он не умеет, говорит. Лучше бы в Замок за доктором послал. Ладно, ты посиди пока здесь немного, мы тебе с сыном поесть сейчас принесём».

Она с трудом встала, но ей ещё пришлось заодно растолкать Герстекера, который как ни удивительно, но ухитрился заснуть прямо за столом под их разговор; или устал бедняга за день, или просто перестал понимать о чём речь. Впрочем, и К. сам многого не мог пока уяснить, прежде всего, за кого его принимает старуха, а спросить напрямую он пока опасался. Хорошо хоть, что с Анной прояснилось, К. почему-то и сам подспудно догадывался, что это та самая служанка из Замка, мать Ханса, хотя он даже не знал, откуда у него такая уверенность. Но плохо, конечно, что она снова заболела, разговор с ней теперь вряд ли получится. И даже не потому, что её муж Брунсвик этому воспротивится, ему-то, как видно, наоборот, сейчас безразлично, что творится с его женой, может, его-то и дома нет рядом. Но вот через Ханса К. никак не мог переступить, несмотря на всё желание поговорить с его матерью; он не хотел ещё больше расстраивать мальчика. Чем-то ему Ханс был симпатичен, и К. совсем не хотелось, чтобы он становился очередным его врагом. А если кто сейчас и охраняет покой Анны, так это её сын, и он точно не обрадуется, если К. начнёт утомлять его мать разговорами. С другой стороны, если у них в Деревне врача нет, а Брунсвик даже не чешется, то, может быть, тогда К. стоит предложить свои лекарские услуги, о которых он упоминал в последнем своём разговоре с мальчиком. Правда, Ханс не выглядел тогда уж слишком убеждённым словами К., но, как говорится, на безрыбье и К. – «горькое зелье». А там глядишь, ему удастся перекинуться с матерью Ханса парой важных для него словечек, хоть и не имеющих непосредственного отношения к лечению. К тому же, если Анне станет вдруг лучше после его прихода, то тогда и Ханс будет больше доверять К., а может, и сам Брунсвик сменит гнев на милость, и в таком случае, К. сможет заполучить его в союзники, как он ранее и рассчитывал.

Пока он предавался этим размышлениям, завороженно глядя на дрожащий огонёк свечи, которую оставили для него стоять на столе, старуха с сыном гремели посудой в другой комнате почти в полной темноте, разбавляемой, насколько он мог догадываться, лишь только тусклым светом дотлевающих в печке углей. Наверное, подумалось К., они сегодня ради него извели весь запас свечей в доме, судя по всему, и так мизерный, и им теперь приходится действовать почти на ощупь, чтобы обеспечить его ужином.

Но, тем не менее, через несколько минут перед ним оказалась большая глиняная миска полная густого картофельного супа с торчащей в нём ложкой, а рядом нарезанные хлеб и сало и даже стаканчик с водкой. Герстекер, вернувшись с едой для К., теперь снова уселся за стол напротив и молча смотрел, как К. ест свой суп, из которого картофелины выглядывали как большие шары, и лишь только иногда облизывал себе пальцы – в миску он что-ли их окунул по своей невнимательности, пока нёс её сюда? Конечно, лучше было, если бы еду принесла мать Герстекера, она, наверное, сделала бы всё намного аккуратнее и не стала бы мочить рукава в посуде, но, судя по всему, после такого длинного разговора с К. у неё просто кончились силы, и она так и осталась сидеть в темноте на кухне. Сам К. тоже чувствовал странную усталость от беседы, к тому же, он разомлел от сытной еды и выпитой водки. Впрочем, он было попробовал пару раз заговорить с отоспавшимся Герстекером, но тот только кашлял в ответ и отворачивал голову в сторону, хотя, как только К. принимался за еду, снова начинал следить за ним своим больным липким взглядом. В конце концов, К. это надоело, и он перестал обращать на него внимание и даже позабыл, разморенный водкой, попросить Герстекера, проводить его как можно скорее в школу за рюкзаком со своими документами. Вместо этого, поев, К. опустил голову на руки и потихоньку задремал. В полусне ему стало казаться, что деревенская школа совсем рядом, калитка в школьный сад распахнута, а двери в школе незаперты, и все как будто ожидают, когда же К. зайдёт. Но он всё стоял перед дверьми, и даже зная, что это только сон, не решался войти, так как понимал, что когда он возьмёт документы в руки и откроет их, то он снова станет тогда известным здесь К. – землемером, которого всего лишь позвали на работу в Деревне, но при этом он потеряет тайну, которую только что обрёл, странную тайну влекущую к нему могущественных и загадочных женщин из Замка.

И нежданно он снова увидел рядом с собой мать Герстекера и почувствовал исходящий от неё странный замшелый запах; «Кто же я? – вопросил он у неё беспомощно и вдруг услышал тихий, еле слышный ответ, – ты вовсе не К., ты, Карл, непризнанный сын графа Вествеста».

Глава 2 (27) У Лаземанов

К. разбудил шум за стеной и даже не то, что бы разбудил, а показался продолжением неких странных сновидений, которые преследовали его всю ночь. В этих снах он был очень важным человеком, может быть, даже сыном самого графа Вествеста, и мог плевать свысока на все решения чиновников по Деревне и уж тем более на какого-то несчастного старосту; во всяком случае, стать К. по личной его прихоти землемером, никто из них помешать ему не мог.

Он улыбнулся, открыл глаза и обнаружил, что лежит в одежде прямо на полу под столом, куда съехал во сне со скамьи, на которой он, видно, и заснул поздно ночью после сытного ужина. Под головой у него оказалось какое-то несвежее и дурно пахнущее тряпьё, и как он ни пытался, он так и не смог припомнить, кто из Герстекеров, мать или сын, обеспечили его на ночь таким непритязательным подголовьем. За стенкой снова завозились, и как будто уронили и протащили несколько раз взад и вперёд нечто тяжелое. К. с трудом поднялся, чувствуя, что у него затекло всё тело от спанья на жёстком полу и уселся на скамью, озираясь по сторонам. В комнате было пусто и холодно, в крохотное оконце неохотно просачивался дневной свет, добравшийся до него, как будто из последних сил. «Наверное, уже позднее утро, – подумалось К., когда он, прищурившись, взглянул на оконце, – сколько же времени я проспал, и куда, интересно, подевались Герстекеры?»

Он постарался припомнить события вчерашнего вечера; получается, Герстекер чуть ли не силой приволок его к себе домой, пообещав стол и квартиру, а его мать до глубокой ночи выспрашивала у К., кто же он такой на самом деле и под конец объявила, что он вовсе не землемер; жаль только не сказала, кто он именно по её мнению. Но с одной стороны, Герстекер не соврал: К. удалось поужинать и даже переночевать у него в доме; правда, удобной эту ночёвку никак не назовешь, он-то привык спать хотя бы на соломенном тюфяке. Голый деревянный пол – это, конечно, чересчур, но, может быть, у хозяев просто не хватило сил дотащить К. до постели, а будить его они не решились. С другой стороны, мать Герстекера явно выжила на старости лет из ума, убеждая его, что он кто-то очень важный для могущественных лиц из Замка, а не какой-то ничтожный землемер, ибо последние дни все кто имел с ним дело, убеждали его совершенно в обратном. И неизвестно, правильно ли он ещё поступил, решив поддакивать старухе, и к каким последствиям для К. это его поддакивание может привести в дальнейшем; административная деятельность должна держаться в основе своей на нефальсифицированных документах, а если в Замке заподозрят на основании показаний матери Герстекера, что паспорт и прочие бумаги К. фальшивые, то это ему может очень дорого обойтись впоследствии. Тем более, что на допросе Герстекер безусловно подтвердит, что слышал своими ушами, как К. соглашался с его матерью, что он действительно не землемер. Здесь ему придётся серьёзно поразмыслить, какой тогда линии держаться, чтобы и не поссориться с матерью Герстекера, и не попасть под обвинения из Замка, и что для него будет в итоге важнее всего. В конце концов, решил он, можно всё отрицать, упирая на воздействие водки и отчаянное положение К. тем вечером. Тем более, что не так уж ему и нужно гостеприимство Герстекеров, он до сих пор школьный сторож, никто его пока не увольнял официально и из школьного зала не выгонял, и он всегда может вернуться обратно. Административные решения здесь вынашиваются, как видно, очень долго, и может быть, место школьного сторожа ему, вообще, обеспечено на годы вперёд, так что зря он вчера вечером так волновался и был готов жить у Пепи и её подруг горничных в их комнате под кроватью.