Михаил Агурский – Пепел Клааса (страница 54)

У Устинова было жесткое и неприятное лицо, в то время как Бобровников был воплощенным добродушием.

Устинов по-хозяйски подошел к аппаратам и включил анг­лийский клавиш. Русский он резонно не нажимал. Левитана и так было слышно. Однако прошла минута, и Устинов недо­вольно спросил:

— А почему нет звука?

— Сейчас будет, — уверенно обнадежил я Устинова. — Анг­лийский текст короче русского, и он начинается позже.

Но прошла минута, а английского не было... Не было так­же французского и немецкого. Только Левитан говорил как ни в чем не бывало.

— Где звук? — злобно наседал Устинов.

Я заметался, почуяв неладное.

— Сейчас, сейчас, — бормотал я, полезши под стол, где у меня был внутренний (импровизированный) телефон, соеди­нявший с подвалом, где постоянно находился наладчик Жора, огромный рыжий детина.

Я снял трубку, но ответа не было. Устинов не отходил, вы­жидающе поглядывая на меня. Спас меня Бобровников (веч­ное ему спасибо!). Он дернул Устинова за рукав:

— Ты чего привязался? Пошли отсюда! — и увел недово­льного Устинова.

Бобровников был потом замешан в крупное дело о взяточ­ничестве с продажами квартир, но после того, как он спас меня от Устинова, я бы не бросил в него камень.

Я метнулся в подвал... и увидел апокалиптическую сце­ну. Но для того, чтобы ее объяснить, я должен привести не­сколько технических подробностей. По моему проекту одно­временное звуковое сопровождение должно было обеспечи­ваться четырехдорожечным магнитофоном. Таких магнито­фонов тогда еще не было, и по моему заказу была сделана специальная четырехдорожечная магнитная головка. Но Жо­ра и другие ребята не успели наладить усилители, и тогда в отчаянный момент мы решили использовать четыре обычных магнитофона, которые в спешке также не успели включить в схему автоматического управления. В подвале постоянно находился Жора, и как только нажимали основной клавиш пульта, он включал шнуры трех нерусских магнитофонов в розетки, так как русский текст включался автоматически.

Когда Устинов включил главный клавиш, Жора, как обыч­но, нагнулся, чтобы включить магнитофоны, но бессонная не­деля взяла свое: он свалился на стол и мгновенно заснул, свесив руки и ноги по обе стороны стола. Таким я его и застал и с трудом разбудил.

Прошло еще некоторое время, и из банкетного зала не­ожиданно выскочил официант. «Где у вас тут буфет?» — спро­сил он. В главном павильоне действительно был небольшой буфет, куда он тут же устремился. Оказывается, руководи­телям партии и правительства не хватило папирос «Казбек» и спичек. Официанты сделали несколько рейдов в буфет, а тем временем вестибюль Главного павильона начал напол­няться необычными людьми. Их было несколько десятков: высокие, солидные, все как один в шляпах. Они сгрудились в несколько групп, отдаленно напоминая «Афинскую школу» Рафаэля. Странным было только то, что у каждого из них на руке был наперевес плащ. Я принял эту группу за министров или замминистров, которым было не по рангу присутствовать на банкете, но которые должны были быть на открытии вы­ставки.

Вскоре дверь банкетного зала распахнулась и оттуда вы­шел, воинственно жестикулируя, Ворошилов. Было видно, что он заканчивал какой-то неприятный спор, но с моего места я ничего, разумеется, не слышал. За ним показались Хрущев и другие вожди, и среди них Кириченко, облапивший изумительно красивую женщину неопределенного возраста.

Тут же выяснилось, кто были люди из «Афинской школы», они наперегонки бросились подавать плащи вождям. Это бы­ли шоферы.

Кремлевская охрана покинула зал, и я перешел в холл, по­смотреть, как уезжают руководители партии и правительства.

Около главного павильона с его грандиозной лестницей, напоминавшей в миниатюре знаменитую лестницу из «Броне­носца Потемкина», стоял десяток-другой правительственных машин, милиция оцепила не всю территорию выставки, а не­большой квадрат, оставив узкий выезд.

Я очутился рядом с заместителем директора ВДНХ Новаковским. Тут произошло неожиданное. Из толпы зевак, окру­жавшей квадрат с правительственными машинами, вырвался человек и остановился прямо перед машиной, помахивая конвертом. Произошло минутное замешательство, но дверца машины все же приоткрылась, оттуда высунулась рука и взяла конверт. Тут же с разных сторон толпы выскочили еще двое, и сцена повторилась. Рука из машины взяла и их письма.

«Охране попадет, — злорадно произнес Новаковский. — Есть тут такие, — добавил он, обращаясь ко мне, — жалобы хотят подать прямо правительству. Заранее знают, где оно бы­вает: в Большом театре или у нас, всегда стараются проско­чить через охрану».

Так или иначе, челобитные были приняты. Но только че­лобитчики скрылись в толпе, их немедленно задержали для выяснения личности.

Наутро я узнал из газет, кто была прекрасная женщина, которую столь неохотно выпускал из своих объятий Кири­ченко (я его вполне понимаю). Это и была Лири Белишова, член Политбюро Албанской партии Труда, находившаяся с дружественным визитом в СССР и приглашенная на откры­тие ВДНХ. Она была на трибуне во время официальной це­ремонии. Быть может, гнев Энвера Ходжи на Лири Белишоову, приведший к ее гибели, объяснялся не только политическими причинами. С какой, собственно, стати, глава независимого государства и лидер героической партии Труда должен спо­койно выносить, как какой-то Кириченко нахально обнимает на людях его ближайшего политического соратника? Да, ведь Энвер Ходжа, бывая в Москве, мог знать и то, что каждый банкетный зал правительства состоит не только из основно­го помещения, но также оборудован уютными комнатами для отдыха. И кто знает, как мог Кириченко злоупотребить по­литическим доверием Лири Белишовой...

Так или иначе, но политическая карьера самого Киричен­ко продолжалась после этого недолго. Он канул в политическое небытие, удаленный в провинцию, откуда уже никогда не появлялся.

Бессонная неделя, нервозность и напряжение не прошли даром. Жора просто отсыпался, а я испытал серьезный срыв, который привел меня к началу глубокого внутреннего пере­ворота. Я лежал в постели один. Все близкие уехали на лето из Москвы. Я не испытывал никакой боли, но и не мог встать, и не хотел выходить на улицу. Чтобы отвлечься, я снял с полки «Анну Каренину», которую читал когда-то в школьные годы. Взял просто так, быть может потому, что книга стояла на полке прямо передо мной. Нехотя заставил себя вчитать­ся, и вдруг поймал себя на мысли, что сцены с Левиным, ко­торые я когда-то при первом чтении пропускал, стали для меня центральными, а вся линия Анны вызывала тяжелое раз­дражение. Дочитав Анну Каренину, я взялся перечитывать «Войну и мир», увидев там многое, чего раньше не замечал и не понимал. Во мне наметился резкий душевный перелом. Я вдруг нащупал в своей жизни новую точку опоры, которую судорожно искал, вынужденный блуждать в мире кафкиан­ских Главных павильонов, «хлопковых полей», Абдурахмано­вых и Рыликов, Моисеевых и Позиных...

81

ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ

Год за годом, день за днем

Звездным мы горим огнем,

Плачем мы, созвездий дети,

Тянем руки к Андромеде.

Я уехал на месяц в Меленки, и среди прочих книг мне попалась «Туманность Андромеды» известного писателя Ива­на Ефремова. Эта социальная утопия меня поразила. Ефремов был человеком очень одаренным, но, только что перечитав

Толстого, я не мог не восстать против явного антигуманизма и ницшеанства Ефремова. Я решил написать ему письмо. Это был мой первый опыт полемики такого рода. Перечитывая черновик письма, я поражаюсь тем, насколько во мне была сильна анархистская закваска, которую я тогда не осознавал.

«Старые средневековые утопии подчас отпугивают нас от­того, что, во-первых, в них подавлялась свобода личности, а, во-вторых, подавленные невежеством своего времени, авто­ры не имели понятия о величайшей радости жизни — радости творчества. Близки к вам Кропоткин, Реклю, Беллами, но они были, если не сказать, врагами научно-технического прогрес­са, то уж во всяком случае не понимали путей его развития, полагая, что он может осуществляться свободными община­ми. Но и они уже бросили вызов дифференциации труда, как отупляющей человеческое сознание, превращающей его в придаток машины. Они мечтали о духовно могучем, разносто­ронне развитом человеке.

Ваша же утопия является синтезом стремлений и мечта­ний наиболее духовно развитой части нашего общества, которая знает, что если только нашу планету не постигнет катастрофа, подобная той, которая постигла Зирду, какие бы трудности, какие бы извилистые дороги ни вели в будущее, научно-технический прогресс является неотъемлемой частью нашей цивилизации, а он неизбежно требует максимальной централизации экономики, правда, со всеми вытекающими от­сюда опасностями.

Не могу сказать, что я полностью согласен со всеми Ва­шими положениями. Кое-что мне не ясно.

Прежде всего, я не думаю, что воспитание ребенка в кол­лективе, пусть даже в самом идеальном случае, не отразит­ся на его эмоциональном развитии отрицательным образом. Ослабление, вернее, унитожение родительской любви и люб­ви к родителям, если бы даже оно и стало возможным, обед­нило бы людей и, вероятно, высвободив их духовные силы в другом направлении, внесло бы в отношения между людьми известную сухость. Вспомните, что люди, не имевшие никогда детей, в большинстве случаев более эгоистичны. Я уже не го­ворю о том, что рассматриваю этот вопрос отвлеченно, ибо воспитание ребенка в «коллективе» в неправильно устроен­ном обществе привело бы к гибельным результатам.