Михаил Агурский – Пепел Клааса (страница 56)

Я вполне допускаю, что в художественном выполнении ро­мана я просто не сумел показать убедительно этот посто­янный исторический анализ людей будущего. Вероятно, это так и есть, раз Вы обратили на это внимание. Но Ваше ут­верждение о мнимом отсутствии ретроспективного анализа у человека вообще и тем более в будущем — мне представляет­ся и фактически, и методологически неверным.

Вот как будто все основное, что Вы затронули в своем письме.

Извините за беспорядочность изложения — пишу на ма­шинке смаху, на отработку положений не остается времени, но мне думается, что Вы поймете и недосказанное и ска­занное не вполне отчетливо.

Как видите, Ваше интересное письмо заставило меня «рас­качаться» на целый рассказ.

С приветом и лучшими пожеланиями: (И.А.Ефремов)»

От моего второго письма Ефремову у меня сохранились лишь отрывки.

«Я не могу не предъявить Вам крайне серьезного, на мой взгляд, обвинения в том, что герои Ваши не люди, а боги, что Вы культивируете сверхчеловека. Вы отталкиваете от себя все, что не обладает исключительной силой разума, мышц и воли. Все остальное не имеет у вас права на существование. Таков именно вывод из Ваших книг, если только я не оши­баюсь.

Не буду голословным. Скажите, кто мог бежать из еги­петского рабства? Только те, кто разумом, силой воли не уступали Пандиону, Кидого и Кави. Только они и имели пра­во быть Вашими героями. Возьмите Усольцева — это сверх­человек, прекрасный, отважный. Если бы его не было, не было бы и Вашего рассказа. Или моряки, бежавшие на ветхом паруснике из Норвегии: да ведь будь там кто-нибудь, усту­павший им, скажем, физической силой, он бы немедля погиб.

Что же плохого в том, что вы избираете героями таких прекрасных людей? Напротив, скажут, образцы этих людей должны стать идеалом, к которому надо стремиться. А плохое, как мне кажется, все в том же негласном выводе, что более слабый, менее умный, менее красивый не имеет права на существование и является как бы черной костью. Такая точка зрения, вообще говоря, очень соблазнительна. Прези­рать глупость, слабость, уродство — это очень легкий путь. Однако к чему же может привести это на практике?»

Ефремов ответил и на это письмо, из которого стало ясно, что он убежденный евгеник. Он снабдил меня даже списком соответствующей литературы.

«Абрамцево (под Москвой), 27.10.59

Многоуважаемый товарищ Агурский!

(по-прежнему Вы держите в секрете Ваше имя-отчество...)

Ваше письмо с защитой нищих духом удивило меня сво­им страстным взрывом чувств за малых сих. Сначала мне показалось, что Вы кругом неправы, но подумав, я решил, что это не так и есть, пожалуй, тысячелетняя мудрость, точнее сказать — библейская, в этом. Но лишь в одном аспекте. В том, что никому не может быть дано право презирать с высо­ты своего Эвереста кого бы то ни было.

Есть народ и есть философия, которая прямо формулирует заповедь: «принимай своего ближнего там, где он есть, таким, каков он есть, и помогай ему возвыситься». Это основная за­поведь йоги — древнеиндийской религиозной философии (не только йоги, известной у нас, — то лишь методы психо­физиологии). Так вот, человек, как только получил разум, сразу же отточил этим разумом чувства, и они стали вечным противовесом жестокому соревнованию в жизненной борьбе за существование.

Поэтому я верю, что человек не потонет в жестокости и холодности и как-то спокоен за человечество. На потухание солнц и галактик мне, извините, наплевать: пройдут миллио­ны лет, и за это время мы так подчиним себе природу, что запустим и закрутим новые галактики, ежели понадобится.

Но вот другая сторона разума, именно та, которой опасаетесь и Вы — презрение к малым сим. В этом отстаивании абсолютности индивидуальных взглядов, в подавлении несо­гласных, в устранении тех, кто считается неполноценными — корни самого страшного порождения нашей цивилизации — фашизма. Это — главная опасность современности, ибо он живуч и возрождается в новых, подчас неожиданных обличь­ях. Однако, думаю, что мир получил уже хороший урок веч­ного позора фашизма и теперь люди станут осторожнее не только с Ницше, но и с Джеком Лондоном. Вот в этом ас­пекте Вы правы, в опасении, что прекрасные герои отвлекут наши мысли от обычных людей и обычной жизни, а отсюда уже перебросится мост к абсолютности фашистского типа.

В остальном Ваш панегирик слабым сим — не годится! Как неисправимому романтику мне просто неинтересно изобра­жение обыкновенности и повторение в книге обычных жиз­ненных ситуаций, наполняющих жизнь на каждом шагу. Черт с ними — и так надоели! Вот собирать венок из цветов жизни — это занятие гораздо интереснее, а для чего же я пишу, как не для того, чтобы магической властью изображения и слова сотворить такую жизнь, которая мне кажется интересной и стоящей?

Есть ли критерии настоящего Эвереста? Есть, конечно, — в трудности и полезности поставленной задачи! Причем эта трудность не обязательно может быть единственной вспыш­кой подвига — гораздо труднее повседневная стойкость и гражданское мужество, растянутое на десятки лет в дости­жении большой внутренней ли внешней — все равно, цели.

Красота? Если я считаю, что в будущем люди должны стать прекрасными и уверен в этом потому, что красота — это всего лишь целесообразность, то в настоящем есть ли у меня герои, которые обязательно красивы телесно? В прошлом — опять-таки есть, потому, что речь об Элладе, создавшей от­личный физический тип человека в неустанном совершен­ствовании полового отбора, подчас невероятно жестоком, как у спартанцев. А Усольцев, Канин, Балабин, Никитин, этрус­ки, Уахенеб — почему они обязательно красавцы?

Но Вы опять делаете правильный ход — ключ ко всем со­вершенствам и недостаткам человека массового, хомо грегариус — в генетике. И в генетике — орудие для исправления многого того, что мы сейчас считаем функцией Господа Бога, если, конечно, отрешиться от всей расовой чепухи и филис­терской глупой осторожности, которые нагромождены с обе­их противоположных точек зрения — нашей и буржуазной.

У нас мало людей знают, что по сути дела индивидуаль­ные отец и мать очень мало что значат, — у каждого из нас коллективные отец и мать — длинная цепочка предкового ряда. Ну об этом писать длинно — познакомитесь сами. Вот Вам более доступная и главное интересная литература: на от­дельном листочке.

С приветом и уважением: (И.А.Ефремов)»

Интерес Ефремова к моему имени и отчеству не был слу­чайным. Я это сразу почувствовал и, может быть, поэтому не сообщал его раньше. Моя фамилия в России не является однозначно еврейской. Она может быть и польской. Ее могут носить и белорусы.

У меня сохранился и черновик последнего ответа Ефре­мову.

«Почему я, столь «страстно», как Вы говорите, стал защи­щать «малых сих»? Должен Вам сказать, что я был бы бес­конечно рад, если бы люди не делились ни на «малых», ни на «великих». Я не хочу дать повода, чтобы меня обвинили в мании величия, но мне лично было бы приятнее жить в об­ществе, где не было бы «малых»... просто по соображениям самого обычного эгоизма, ибо каждый хочет жить в таком обществе, которое ему больше по душе. Но... и в этом «но» главный вопрос... Как быть с «малыми»? И кто из нас «ма­лый»? Т.е. грубо говоря, вся опасность в «переходном этапе». Что же делать с «малыми»? Это одно из определений сути проблемы морали. Существует две крайние точки зрения:

1) все для «великих»;

2) все для «малых».

Первая точка зрения в данном аспекте является совер­шенно неприемлемой; прежде всего из соображений всех на­копленных тысячелетиями норм человеческого гуманизма, во-вторых, из-за отсутствия четких граней между «вели­костью» и «малостью».

Вторая точка зрения — эта точка зрения завистливой черни. Мы, люди двадцатого века, отлично знаем, к чему при­водит безответственная пропаганда этой точки зрения.

Разумеется, форма вышеприведенного опровержения очень примитивна, но здесь, как мне кажется, все же содержится печка, от которой нужно танцевать.

Но повторяю, это краткое рассуждение приведено при сле­дующем допущении пропорции между «великими» и «малы­ми».

Постоянство убеждений, взятое даже в столь непродол­жительный отрезок времени, как жизнь отдельного челове­ческого индивидуума, представляется мне эфемерным и даже вредным принципом, отдающим интеллект отдельного инди­видуума во власть предвзятости и пристрастности и стес­няющим его развитие. Разумеется, это не значит, что не может быть таких понятий, которые не могли бы стать не­оспариваемыми принципами как в пределах жизни отдельно­го индивидуума, так и в пределах существования нескольких или даже многих поколений разумных существ.

Все это я говорю для того, чтобы показать, что я лич­но рад любой возможности подняться на следующую ступень познания и вместе с тем освободиться от ненужного хлама неверных представлений, владевших мной прежде. И поэто­му я глубоко благодарен тем людям, которые помогают мне в мучительном и трудном, но вместе с тем возвышенном про­цессе восхождения по бесконечной лестнице человеческого познания, где индивидуальное существование или гибель од­ного интеллекта в отдельности ничто, а все — это процесс развития интеллекта человечества в целом. Я даже начинаю думать, что ни жизненной силе — движителю развития при­роды в целом, ни интеллекту как фактору, присущему лишь разумным существам, не страшны никакие катастрофы, ни микроскопические, ни макрокосмические, ибо оба эти фак­тора — как целый, так и частный, — будут брать свое то в од­ном, то в другом месте эмпирически осознанной нами Все­ленной.