Михаил Агурский – Пепел Клааса (страница 4)

Калинковичи до революции были оживленным еврейским местечком. Там был парализованный мудрец Хаим Дорожка, которого его поклонники передвигали с места на место на коляске. Под его влиянием в Калинковичах стали говорить на иврите. Один из двоюродных братьев матери Лейб Горе­лик уехал в Аргентину и стал там учителем иврита и еврей­ским писателем.

Гражданская война принесла много горя. Дина попала в железнодорожную аварию возле Чернигова и с переломом но­ги угодила в больницу, когда эти места захватили петлюров­цы. К Дине приехала моя мать ухаживать за ней в больнице, но нога у Дины не срасталась. За матерью взялся ухаживать петлюровец, который пугал ее и Дину рассказами о том, как он убивал евреев: строил в шеренгу и стрелял, смотря, сколь­ко человек может убить одна пуля. Он делал вид, что не знает, что мать и Дина еврейки.

Нога стала срастаться лишь после того, как Носон, рабо­тавший служкой у чернобыльского цадика, попросил его по­мочь. Тот приехал, но, не заходя в больницу, расспросил врача, что происходит с Диной. Выслушав, цадик дал совет: «Вскройте снова ногу и удалите оттуда оставшийся обломок кости».

Отчаявшийся врач готов был на что угодно и последовал совету цадика, черпавшего свои медицинские познания в Тал­муде. Нога зажила, но Дина осталась хромой на всю жизнь. Носон вскоре умер от тифа. Его жизнь была окутана некоей тайной. Он был влюблен в нееврейку, что глубоко удручало семью.

Калинковичи переходили из рук в руки. Наилучшие впе­чатления у евреев оставили немцы, что имело впоследствии трагические последствия. Семейство деда пряталось от оче­редного вторжения у местного православного священника. Когда приходили красные, священник шел к тайнику и вызы­вал Геню, с которой был в особенной дружбе: «Хенька! Ваши пришли!» Когда приходили белые или зеленые, бежала к свя­щеннику Геня: «Батюшка! Ваши пришли!»

Но белые на глазах изумленных калинковичан иногда ста­новились красными и наоборот. Приход поляков едва не сто­ил жизни Яше. Они пытались взять его в провожатые, что ничего хорошего не предвещало, так как провожатых они часто убивали. Мать, Рива, Геня и Дина ухватились за Яшу, не выпуская его из дома. Раздосадованный поляк, говоривший по-русски, стукнул Яшу по голове молотком: «Вот кто нами будет править!»

Во время нашествия Булак-Булаховича, который устраи­вал особенно жестокие погромы, дедовский дом был отдан на постой комиссару Булаховича — знаменитому эсеру Борису Савинкову, а его булаховцы стеснялись.

Во время Гражданской войны дед заработал прозвище — Деникин. Почему-то он возлагал большие надежды на Добро­вольческую армию и постоянно повторял имя Деникина как грядущего избавителя.

В один из приходов белых была раскрыта подпольная большевистская организация во главе с рабочим Соловье­вым. Казнь его, на которой мать присутствовала, произвела на нее сильное впечатление. Соловьев держался с большим мужеством и произнес перед казнью речь, доказывая близкое торжество пролетарской революции.

Лишь Рива, — кажется, единственная из всей семьи, — неко­торое время симпатизировала сионистам, голосуя за «Альгемайне Ционистеп».

Нет сомнения, что революция была для всего молодого по­коления Гореликов праздником, хотя дед почему-то попал в лишенцы. Мать поехала в Минск учиться в еврейском педаго­гическом техникуме. А все остальные отправились в Ленин­град, так как из Калинковичей туда ходил прямой поезд. Рива поступила на факультет русского языка, Яша — на ветери­нарный факультет, а Геня стала учиться на фармацевта. Лишь старшая Дина осталась дома.

Рива вышла замуж за хромого красавца из Витебска Исролика Гнесина. Яша женился на бедной черниговской кра­савице Соне Шариковой. Геня же так никогда и не вышла замуж, несмотря на веселый нрав. Окончив институт, она вер­нулась в Калинковичи и стала заведовать аптекой, где Дина стала завхозом. Рива переехала в Москву к Исролику и стала учительницей русского языка, которого хорошо сама не зна­ла, а Яша ушел служить ветеринарным врачом в НКВД, чем отчасти оправдал польское пророчество.

Геня потом говорила, что до войны было так хорошо, что она действительно сознавала себя хозяином жизни.

В 1924 году отец, выступавший иногда в минском еврей­ском педтехникуме с лекциями, где училась моя мать, стал за ней ухаживать. Разница в возрасте была у них почти в шест­надцать лет. Мать как будто холодно отнеслась к его ухажи­ванию, — кажется, ей гораздо больше нравился круг ее калинковичских друзей, в котором было немало неевреев. Она всегда вспоминала их с особенной теплотой. Окончив тех­никум, мать вернулась в Калинковичи, не попрощавшись с отцом, и стала преподавать в местной еврейской школе. Отец явился в Калинковичи без приглашения. «Американец», руко­водитель Евсекции, известный всем белорусским евреям, он производил, наверное, большое впечатление в местечке.

Он все же женился на матери, которой все завидовали. Какое-то время они жили в Ленинграде, где отец остано­вился в роскошной гостинице «Астория». Яша любил на­вещать сестру, и его любимым занятием было запираться в уборной, равной по роскоши которой он никогда не видел в жизни.

В 1926 году в Харькове родилась моя старшая сестра, дву­мя годами позднее, в Минске, — другая сестра. Интернацио­нализм отца вновь проявился в выборе их имен. Старшей он дал весьма популярное тогда имя Нинель — Ленин наоборот. Это имя было изобретено Троцким в 1922 году. Младшей же отец придумал уникальное имя — Титания — в честь героини Шекспира из пьесы «Сон в летнюю ночь». В Харькове, ко­торый был тогда столицей Украины, отец недолгое время пользовался услугами известного впоследствии писателя Эм­мануила Казакевича — как секретаря, но вскоре выгнал его за безделье.

В 1930 году отец переезжает в Москву, получив назна­чение замдиректора Института истории партии при МК ВКП(б), директором которого был Федор Никитич Самой­лов, член думской фракции большевиков, ставший его дру­гом. Но вскоре отец был назначен директором института, одновременно являясь профессором Института красной про­фессуры, предшественником Высшей партийной школы. Он получил хорошую для тех времен двухкомнатную квартиру в доме сотрудников МК в выходившем к Арбату Денежном пе­реулке, ныне улица Веснина, названная так в честь известного советского архитектора. В двух шагах был особняк, который получило израильское посольство в 1948 году. Квартира на­ша находилась на первом этаже двухэтажного кирпичного купеческого дома в глубине старого двора, вымощенного брусчаткой и усаженного сиренью, яблонями и каштанами.

Это было тяжелое время. В стране был голод. Даже в Мо­скве на улицах валялись умирающие от голода люди с Укра­ины и Поволжья. И хотя отец когда-то уговаривал американ­цев помочь голодающим Поволжья, на сей раз он ничего не замечал. Наша семья была прикреплена к закрытому распре­делителю МК «Стрела» на Лубянке, откуда можно было получать, что только вздумается. Мать признавалась, что не могла смотреть в глаза людям, выходя из «Стрелы» с наби­тыми авоськами.

У отца то и дело вспыхивали конфликты с матерью: при­выкшая к бедности, она не хотела жить на широкую ногу, одевалась скромно сама и скромно одевала детей. Отцу это не нравилось.

2

Сынок мой,

Твой мир бесконечно широк.

Ты сын равноправный

большого народа.

Тебе и твоим сыновьям,

Мой сынок,

Навек уготованы

Мир и свобода.

Мое появление на свет в апреле 1933 года было непред­виденным. Отец, недовольный тем, что у него появляются только дочери, не хотел более детей и, когда мать забере­менела, настоял на аборте. Но мать простудилась. У нее воз­никла стафилококковая инфекция, при которой операции противопоказаны. Жизнь моя была спасена. Отец был недо­волен: «Одной писухой больше», но когда узнал, что у него появился сын, обрадовался.

Появился я на свет в родильном доме имени Грауэрмана, который теперь, после сноса Арбата, оказался на широком проспекте Калинина, а тогда был на тихой и прелестной Большой Молчановке. В этом родильном доме увидело свет множество жителей центра Москвы, которые при соответ­ствующих условиях могли бы образовать влиятельный клуб.

Дедушка Хаим-Мендель, переживший мое рождение лишь на год, не преминул сравнить мое рождение со спасением Моисея, предсказав мне славное будущее. Было исключено, чтобы отец дал согласие на обрезание, и я не сомневался, что не был обрезан. Я оказался не прав, но не хочу нарушать порядок повествования и рассказывать о том, что я узнал только в 1976 году, хотя и это не открыло мне всю тайну мо­его младенчества.

Отец еще раз проявил свой последовательный интерна­ционализм, придумав мне уникальное имя — МЭЛИБ. Оно было задумано как сокращение: Маркс-Энгельс-Либкнехт. Я почти уверен, что он составил это имя, глядя на обелиск в Александровском саду (там, где по его рассказу, любил по­куривать Сталин), посвященный борцам за революцию всех времен и народов. Именно там список этих борцов начи­нается с этих трех имен. Все же звучание имени — МЭЛИБ — получилось еврейским, что многих обманывало впослед­ствии.

Имя это в семье не привилось, ибо было труднопроиз­носимым. Среди наших книг были азербайджанские сказки издания «Academia». Героями их были неизменные Мелик-Мамед и Мелик-Ахмед. Сестры стали звать меня Меликом, а за ними и мать. Отец до этого не опускался и постоянно звал меня запатентованным именем.