Михаил Агурский – Идеология национал-большевизма (страница 30)

Крайне сомнительно, чтобы Якушев, Зайончковский и Потапов действовали лишь как простые шпионы. Учитывая имеющуюся информацию, можно предположить, что они могли рассматривать свою деятельность как первую попытку сотрудничества между большевиками и монархистами, которая впоследствии могла бы стать основой для их реального сотрудничества.

Мнимый монархический центр служил как бы симво­лом того, что такая возможность в принципе существует. Можно почти не сомневаться, что эти трое независимо от планов ГПУ могли иметь психологию двойников, преследующих и свои цели. Все это ярко проявилось в деле Шульгина в 1926 году, о чем будет идти речь ниже.

Важно также и то, что ГПУ хотя бы для провокационных целей пришлось сформулировать правую националистическую программу, которая впоследствии с помощью Шульгина стала широко известной и прочитанной руководством уже в 1926 году, в критический момент для национал-большевизма.

ПЕРВЫЙ ЭНТУЗИАЗМ

Политический триумф национал-большевизма в Советской России начинается в связи с обсуждением сменовеховства, оказавшегося на время в центре внимания советской прессы и даже внутрипартийной жизни. Следует отметить, что эмиграция в то время не была отделена от Советской России железным занавесом; между ними существовала широкая двусторонняя связь. То, что печаталось в эмигрантских изданиях, быстро становилось достоянием советской прессы, хотя бы и в форме критики.

О масштабах знакомства советского руководства с эмигрантскими изданиями дает представление следующий факт. В апреле 1921 года президиум ВЦИК принял постановление о выписке 20 экземпляров каждой из ведущих эмигрантских газет. Президиум ЦКК РКП(б) также выписывал ведущие эмигрантские издания. Получали их и некоторые обкомы партии, как, например, Ленинградский и Кубано-Черноморский.

Ленин посылал записки с требованием обеспечить своевременное получение «Смены вех» и «Накануне».

Первая положительная реакция на взгляды Устрялова принадлежит «Правде», которая в разгар кронштадтских событий опубликовала передовицу под симптоматичным заголовком «Патристика», посвященную выходу устряловского сборника «В борьбе за Россию». В передовице выделялись мысли о национальном возрождении России через большевистскую власть и о целесообразности для белых как можно скорее прекратить вооруженное сопротивление.

Но широкая реакция на сменовеховство пришла не сразу. По-видимому, имело место какое-то негласное обсуждение сменовеховства на самых верхах партийного руководства, в результате чего вначале было вынесено решение поддержать сменовеховство. Это, так же, как и НЭП, было одним из результатов Кронштадта. В критическом положении большевистское руководство решило изменить не только свою экономическую, но и национальную политику. Социальная база власти оказалась слишком слабой. Сменовеховство соблазняло возможностью привлечь на свою сторону новые широкие массы, до сих пор стоявшие в оппозиции.

Таким образом, сопротивление русского населения вызвало необходимость пойти с ним на некоторый компромисс. Национал-большевизм в глазах советского руководства и выглядел таким вынужденным компромиссом. Однако даже и такой компромисс был опасен, ибо, во-первых, он мог оттолкнуть от большевиков коммунистов других национальностей, а во-вторых, он явно содержал в себе такие потенции, которые при некоторых условиях могли повести к ослаблению большевиков, тем более что Устрялов прямо говорил о том, что конечной целью национал-большевизма является освобождение от большевизма.

Это и обусловило двойственное отношение большевистского руководства к национал-большевизму. 13 октября 1921 года Стеклов опубликовал очень одобрительную передовицу «Известий» практически без всякой критики «Смены вех», заявив, что авторы сборника знают, что именно они выражают «истинное настроение и интересы широких интеллигентских кругов если не сегодняшнего, то завтрашнего времени». Он предложил широко перепечатывать сменовеховцев. На следующий день «Правда» опубликовала статью Н. Мещерякова, который обширно цитировал «Смену вех» и в целом дал ей очень положительную оценку. «Авторы книги, — писал он, — сохранили еще многие пережитки своей старой психологии. Но жизнь учит, и они способные ученики. Логика жизни заставит их идти все дальше и дальше по пути сближения с революцией».

Через несколько дней, выступая на II Всероссийском съезде политпросвета, Троцкий возводит поощрение сменовеховства в ранг государственной политики, подчеркивая в нем именно национал-большевизм. «Сменовеховцы, — сказал Троцкий, — исходя из соображений патриотизма, пришли к выводам, что спасение России в советской власти, что никто не может охранить единство русского народа и его независимость от внешнего насилия в данных исторических условиях, кроме советской власти, и что нужно ей помочь... Они подошли не к коммунизму, а к советской власти через ворота патриотизма».

Троцкий рекомендовал самым широким образом пропагандировать «Смену вех». Особо важно, сказал он, питать этими идеями военных.

Речь Троцкого является первым заявлением, исходившим от одного из вождей, и указывает на него как на первого адвоката сменовеховства в руководстве, хотя он, видимо, действовал в этом вопросе в полном согласии с Лениным.

Настоящий панегирик сменовеховцам последовательно воспел А. Луначарский. Вначале он дал интервью, в котором сказал: «В руководящих правительственных и партийных кругах с большим интересом наблюдают происшедшую перемену в части русской эмиграции. Мы будем очень рады, если эта часть эмиграции вернется в Россию и будет сотрудничать с советской властью... В России имеется немало людей, которые проделали ту же эволюцию, что наши эмигрантские группы». Однако Луначарский предупредил сменовеховцев, что они сделают большую ошибку, если попытаются образовать конкурирующую или независимую от коммунизма партию.

Затем Луначарский опубликовал отдельную статью, в которой задавался вопросом: как могло случиться, что «правые патриоты» и «активные контрреволюционеры» могли пойти на союз с большевиками? Ответ его таков: «Они потому хватали винтовки против нас, что принимали нас за губителей России как великой державы». Луначарский дает сменовеховцам следующую характеристику: «Это национал-либералы, порою почти национал-консерваторы на славянофильской подкладке, выразители наиболее жизненных кругов, наиболее сильных групп средних и только отчасти, может быть, господствующих классов».

Луначарский принимает почти все доводы сменовеховцев. «Сейчас, — говорит он, — сменовеховцы убедились, что советская конституция не противоречит «великодержавности». Присмотревшись к тактике Коминтерна, хотя «криво и ошибочно», они убедились, что эта тактика «идет на пользу великодержавности России, создавая ей на Западе и Востоке друзей среди миллионов угнетенных».

Луначарский идет еще дальше, указывая на национализм как на социальную силу, которая может сотрудничать с коммунизмом. «Может быть, кроме коммунизма в России есть еще настоящий подлинный буржуазный патриотизм, остаток жизненной силы индивидуалистических групп и классов? Если он есть, то он сгруппируется вокруг своеобразного знамени, выброшенного рыцарями «Смены вех». Луначарский считает, что сменовеховцы могут надолго оказаться спутниками коммунизма.

Устрялов с явным удовлетворением откликается на советскую реакцию, очень положительно оценивая статьи Троцкого, Луначарского, Стеклова. «Ни партийного доктринерства, ни узкой сектантской нетерпимости не обнаружили большевики в оценке примиренческих лозунгов», — радуется он, высказывая, однако, неудовольствие тем, что сменовеховцев воспринимают уж слишком восторженно. «Мы с вами, — с достоинством заявляет Устрялов, — но не ваши... Мы признаем красное знамя только потому, что оно «расцветает национальными цветами».

ПЕРВЫЕ ТРЕВОГИ

Однако уже в ноябре появляется и явная настороженность в оценке сменовеховства. Вначале она исходит из кругов, связанных с работой среди национальностей Советской России. Напомним, что эту работу проводил в то время народный комиссариат национальностей, возглавлявшийся Сталиным.

Его орган «Жизнь национальностей» опубликовал передовицу, где говорилось, что хотя идеология сменовеховства порождена чувством оскорбленного и уязвленного патриотизма и национального самолюбия, которое многим белым «приходилось и приходится испытывать со стороны Антанты, толкавшей их на борьбу с Россией, многие высказывания сменовеховцев «не могут не резать слух». Коммунисты проповедуют, подчеркивалось в статье, «не русский дух, а идеи интернационального коммунизма». Большевизм рожден не русским духом, а капитализмом. «Мы гордимся не столько «русской душой», как обретенной нами «мировой душой».

В заключении все же подтверждалось, хотя и очень сдержанно, положительное значение сменовеховства. Что же касается его идеологии, то на нее указывалось просто как на забавное самоутешение людей, капитулировавших перед советской властью. Растущую тревогу среди нацменьшинств еще более отражает опубликованная в начале декабря той же газетой более обстоятельная статья о «Смене вех» за подписью «И. Борисов» (скорее всего псевдоним). Явно успокаивая встревоженных лидеров национальных меньшинств, автор старается ввести различие между национализмом сменовеховцев и национализмом Милюкова, утверждая, что национализм Милюкова носит буржуазный характер, а национализм сменовеховцев более самобытен и представляет собой пережиток эпохи, в которой капитализм был еще очень молод. В таких-то условиях и родились в свое время русское славянофильство и мессианство. Для того чтобы сгладить отрицательное впечатление, произведенное официальной поддержкой сменовеховства на национальные окраины, автор доказывает, что сотрудничество национальных движений с советской властью в Туркестане и других районах также есть сменовеховство. Это расширенное толкование сменовеховства становится впоследствии очень распространенным и явно имело целью затушевать специфику русского национал-большевизма, яв­лявшегося сущностью первоначального сменовеховства. «Не может быть и речи ни о «русском», ни о «восточном коммунизме», — провозглашает автор.