Мигель Унамуно – Туман (страница 13)
– Настанут времена, – воскликнул дон Фермин, – когда в обществе исчезнут всякие условности! Убежден, что заборы и ограды, защищающие частную собственность, лишь вводят в соблазн тех, кого мы называем ворами, тогда как настоящие воры-то – сами собственники. Надежней всего защищена собственность, вокруг которой заборов и оград нет, открытая всему миру. Человек рождается добрым, он добр по природе, злым и извращенным его делает общество…
– Да помолчи же! – воскликнула донья Эрмелинда. – Я из-за тебя не слышу, как поет канарейка! Вам слышно, дон Аугусто? Очаровательно поет! Когда Эухения садилась за свои уроки, надо было слышать, как заливалась канарейка, которая у меня тогда жила: бывало, заволнуется, и чем дальше играет племянница, тем громче чирикает птичка. От этого она и умерла, надорвалась…
– Даже домашние животные подвержены нашим порокам! – добавил дядя. – Даже зверей, живущих бок о бок с нами, мы вырываем из святой природной жизни! О люди, люди!
– Долго вам пришлось ждать, дон Аугусто? – поинтересовалась тетя.
– О нет, сеньора, нет. Недолго, совсем недолго, минутку, миг…
– Ясно!
– Да, тетя, совсем немного, но этого хватило, чтобы прийти в себя от легкой дурноты, которая настигла дона Аугусто на улице…
– От дурноты?
– О, сеньора, это было пустячное недомогание…
– Я вас сейчас оставлю, у меня дела, – сказала Эухения и, подав руку Аугусто на прощание, удалилась.
– Ну, как продвигается дело? – поинтересовалась тетя у Аугусто, едва племянница вышла.
– Какое дело?
– Завоевание, конечно!
– Плохо, очень плохо! Она мне сказала, что у нее есть жених. Она собирается выйти за него замуж.
– Я тебе говорил, Эрмелинда, говорил!
– Ну нет! Нет! Нет! Быть не может. Это все глупости – насчет жениха, глупости, дон Аугусто!
– Но, сеньора, а если она влюблена в него?
– Вот я и говорю, – воскликнул дядя, – я и говорю. Свобода, священная свобода, свобода выбора!
– Нет, нет и нет! Эта девчонка понимает, что творит? Отказать вам, дон Аугусто, вам! Быть такого не может!
– Сеньора, подумайте сами… невозможно, нельзя ломать волю такой девушки, как Эухения. Речь идет о ее счастье, только это должно нас волновать, ради ее счастья не грех и собой пожертвовать…
– И вы туда же, дон Аугусто?
– И я туда же, сеньора! Я склоняюсь к тому, чтобы пожертвовать собой ради счастья Эухении, вашей племянницы, ибо мое счастье состоит в том, чтобы счастлива была она!
– Браво! – воскликнул дядя. – Браво, браво! Вот он, герой, вот мистический… анархист!
– Анархист? – переспросил Аугусто.
– Да, анархист. Потому что мой анархизм подразумевает именно то, что всякий человек жертвует собой ради других, человек находит счастье в том, чтобы приносить счастье другим, и…
– Хорош же ты будешь, Фермин, когда в один прекрасный день кто-нибудь забудет подать тебе суп вовремя, а не в десять минут первого!
– Ладно-ладно, ты же знаешь, Эрмелинда, что я анархист-теоретик… я стремлюсь к совершенству…
– И счастье тоже – сугубо теоретическое! – сокрушался Аугусто, как бы разговаривая сам с собой. – Я решил посвятить себя счастью Эухении и обдумываю героический поступок.
– Какой же?
– Вы мне как-то говорили, сеньора, что дом, который оставил Эухении ее покойный отец…
– Да, мой бедный брат…
– …заложен, и долг превышает все доходы?
– Да, сеньор.
– Ну вот, этим я и займусь! – И он направился к выходу.
– Но, дон Аугусто…
– Аугусто ощущает в себе готовность к подвигам, к самым огромным жертвам. И теперь станет ясно, влюблен ли он сердцем, а не только головой, не выдумал ли он себе свою любовь. Эухения пробудила меня к жизни, истинной жизни, и кого бы она ни предпочла, я вечно буду благодарен ей. А теперь прощайте!
И он торжественно проследовал к выходу. Не успел он выйти, как донья Эрмелинда крикнула:
– Девчонка!
XII
На следующий день Лидувина сообщила Аугусто:
– Хозяин, там белье принесли.
– Девушка из прачечной? Конечно же, пусть заходит!
Вошла девушка с бельевой корзиной. Глаза их встретились, и бедняжка вспыхнула – а ведь раньше никогда с ней такого не случалось в этом хорошо знакомом доме. Прежде хозяин вовсе не замечал ее, и она, зная себе цену, по этому поводу даже досадовала. Не обращает на нее внимания! Не смотрит на нее так, как другие мужчины! Не пожирает ее взглядом, а точнее – не облизывает взглядом ее глаза, губы, все лицо!
– Что с тобой, Росарио? Тебя ведь так зовут?
– Да, верно.
– Так что с тобой?
– А почему вы спрашиваете, сеньор Аугусто?
– Ты раскраснелась! Никогда тебя такой не видел. Ты вообще какая-то другая.
– А по-моему, это вы какой-то другой.
– Может, и так. Но подойди поближе.
– Не шутите так. Давайте рассчитаемся.
– Шутить? Какие тут шутки? – произнес Аугусто серьезней некуда. – Подойди поближе, хочу тебя рассмотреть.
– Да ведь вы меня сто раз видели.
– Видел, конечно, да не понимал, какая ты красивая.
– Не смейтесь надо мной, господин. – Щеки ее пылали.
– Ты сегодня такая румяная! И это солнце…
– Перестаньте же!
– Подойди ко мне. Ты решила, что господин Аугусто рехнулся? Нет, вовсе нет! Безумцем я был раньше – точнее, был глупцом, абсолютным глупцом, блуждал в тумане наугад… А недавно у меня открылись глаза. Сама посуди: сколько раз ты приходила сюда, и я смотрел на тебя, но не видел. Как будто я и не жил вовсе, Росарио, не жил вовсе… Ох и глупцом я был… Что с тобой, милая? Что с тобой?
Взволнованная Росарио опустилась на стул и, закрыв лицо руками, расплакалась. Аугусто вскочил, захлопнул дверь, вернулся к девушке и, положив руку ей на плечо, тепло и проникновенно сказал:
– Ну что с тобой, милая? Что не так?
– Вы мне такого наговорили, дон Аугусто… вот и плачу.
– Сущий ангел ты!
– Не говорите мне такого, дон Аугусто.
– Как же не говорить? Я был слепым и глухим, жил вполсилы, пока не встретил одну женщину, понимаешь ли, другую женщину. Она открыла мне глаза на мир, а главное – я научился видеть вас, женщин.
– А эта женщина… она, наверное, недобрая?