Мейв Бинчи – Зажги свечу (страница 42)

Элизабет едва сдерживала слезы.

Отец сел.

– Да что я такого сделал? – Он выглядел как школьник, которого наказывают непонятно за что.

– Черт возьми, дай мне хлеб, и я намажу его маслом! Отрежу корочки и оставлю на подносе, – сдалась Элизабет.

– А разве ты не будешь разносить закуски?

– Ничего себе заявки! Я никогда не понимала, почему мама называла тебя ледышкой, а теперь наконец поняла!

– Я так и знал, что Вайолет и тот малый настроят тебя против меня. Я знал, что именно это они и задумали, когда уговаривали тебя приехать к ним.

Элизабет уставилась на него в полном недоумении и внезапно расплакалась, закрывая лицо руками и стараясь не смотреть, как отец убирает хлеб в сторону, чтобы не намок от слез, а то ведь потом не из чего будет делать сэндвичи.

Мистер Ворски был единственным, кто заметил изменения в Элизабет, и считал, что знает причину. Элизабет вела себя так, словно стала частью семьи, состоявшей из самого мистера Ворски и Анны Стреповски во главе, а Джонни, очевидно, являлся их наследником. Элизабет говорила так, словно выходила замуж в королевскую семью. Стефан Ворски посмеялся про себя над приходящими в голову вычурными идеями, но именно так оно и выглядело.

– Мистер Ворски, а вы не задумывались над новой вывеской для магазина? Вы ведь знаете, в колледже мы изучаем каллиграфию, и преподаватели всегда ищут какие-нибудь настоящие заказы… Я вчера говорила Джонни, что вывеска с позолотой может быть очень к месту. Он вам не сказал? Нет? Ну что ж, я не хочу навязываться со своими идеями…

Или вот в другой раз:

– Мы с Джонни собираемся сделать надпись с именем вашего магазина на фургоне. Вы согласны? Или предпочли бы не привлекать внимания? Джонни поспорил со мной на два шиллинга, но я вам не скажу, на что именно он поставил!

Мистер Ворски втайне поделился своими подозрениями с Анной Стреповски, но она только фыркнула и сказала, что у него слишком богатое воображение.

– Все мужчины думают: если женщина выглядит счастливой, то только потому, что мужчина доставил ей удовольствие!

Мистер Ворски не собирался спорить о принципах и убеждениях, но был готов поставить любые деньги на то, что его подозрения верны.

Элизабет безумно переживала о том, что будет дальше. Захочет ли Джонни попробовать снова, и если да, то где и когда? И следует ли ей проявить энтузиазм или придерживаться решения, будто ночь в гостинице больше не повторится? И как насчет контрацепции? Джонни сказал, что принял меры и проблем не будет. У Элизабет не хватало опыта понять, о чем он говорил, но, надо полагать, это означало, что в нее не попали маленькие сперматозоиды, от которых может произойти зачатие, поскольку Джонни сделал так, чтобы они остались на простыне. Элизабет заливалась краской при одной мысли о том, что кому-то пришлось менять после них постель, но на тот момент пытаться постирать простыню самостоятельно было бы как-то уж слишком неромантично и неправильно.

Той ночью Джонни обещал в следующий раз кое-что взять с собой, и Элизабет спокойно кивнула, но пока про «следующий раз» и речи не шло. Однако Джонни казался невероятно очаровательным и вне себя от счастья, когда она заходила в магазин по дороге домой из колледжа или даже пропускала вечерние занятия по пятницам, чтобы посмотреть на новые приобретения в уже начищенном виде, приготовленные для продажи в субботу.

– Если ты свободна, то я бы сходил с тобой в кино завтра вечером, – предложил Джонни. – А потом мы могли бы пойти ко мне, и я приготовлю ужин по особому рецепту Джонни Стоуна.

Элизабет улыбнулась в ответ:

– С огромным удовольствием! Кролика приготовишь?

– Нет, милая, ужин будет не настолько роскошным, всего лишь тушенка. Ты согласна? – (Она счастливо кивнула.) – Кстати, Тома и Ника дома не будет. Они уезжают на уик-энд, – добавил он как бы между делом. – Так что мы будем одни, и нам никто не помешает.

– Ясно.

Элизабет поняла, что он имел в виду, и обрадовалась. На следующее утро она использовала часть своих сбережений, чтобы купить миленькую комбинацию, а также сложила в сумочку зубную щетку, пасту и пудру. Отцу она сказала, что идет в кино, а потом на вечеринку и, возможно, вернется совсем поздно. Отец принял это точно так же, как и все остальное в жизни, – как очередное поражение. У Элизабет был собственный ключ, так что ее позднее возвращение сложностей не создавало. «И кстати, папа, ты не мог бы оставить кухню чистой и прибранной?» На случай, если кто-нибудь подвезет ее с вечеринки и она пригласит их на чашечку какао.

Отцу и в голову не пришло пожелать ей хорошо провести время.

Том и Ник могли бы уезжать и почаще. Том работал в салоне по продаже автомобилей, а Ник – в туристическом агентстве. Оба подлизывались к Элизабет и называли ее новой подружкой Джонни, на что она начинала злиться. Когда обращение сменилось на «девушка Джонни», Элизабет почувствовала себя более уверенно. Эта парочка вечно отпускала насмешливо-галантные замечания в ее адрес.

– Джонни, если ты когда-нибудь устанешь от своей барышни, то дай мне знать, пожалуйста. Я с удовольствием тебя заменю…

В большой квартире в Эрлс-Корт у каждого из троих имелась своя спальня, и Элизабет вполне могла бы остаться в любое время, но Джонни никогда такого не предлагал, если соседи дома. Видимо, он хотел обращаться с ней как с благородной барышней и защитить ее репутацию. Элизабет подумала, что она бы здорово посмеялась с тетушкой Эйлин над такими двойными стандартами, а потом с ужасом осознала, что ничего смешного тут нет. Тетушка Эйлин невероятно рассердилась бы. Хотя она отличалась мудростью и почти бесконечной терпимостью к самым разным обстоятельствам, такое она бы точно не потерпела. Тетушка Эйлин высказалась бы напрямую: «То, что ты делаешь, неправильно. Ты ведешь себя глупо, безответственно и дурно. Господь создал брак по очень веской причине: чтобы пара могла вместе прожить жизнь наилучшим из всех возможных образом – защищенная правилами и законами и представлениями окружающих о том, как подобает делать. Вы двое ведете себя невероятно глупо и играете в опасные игры. Если он действительно настолько любит тебя, как ты думаешь, настолько же, насколько ты сама его любишь, то почему он не сделает то, что полагается? Почему не признается тебе, не сообщит твоим родителям, не предложит выйти за него замуж? Почему он тайком приводит тебя к себе, как преступник, как будто ты девочка по вызову?»

Тетушка Эйлин никогда не произносила ничего подобного, но Элизабет слышала ее слова совершенно отчетливо. Они выражали квинтэссенцию убеждений, предупреждений и наказаний и вообще всего, что происходило раньше.

Элизабет решительно встряхнулась. Она уже взрослая женщина девятнадцати лет от роду и живет в Лондоне, а не в дыре вроде Килгаррета. И не страдает от насаждаемых католической церковью страхов по поводу греха, скромности и нескромности, чистоты и нечистоты. Тетушка Эйлин замечательная, но слишком старомодная, в современном мире люди больше так не думают.

Иногда Элизабет приглашала Джонни в Кларенс-Гарденс, хотя отец никогда не ночевал вне дома, однако днем он был на работе в банке. Джонни часто занимался доставкой покупок клиентам и мог свободно пользоваться фургоном в течение дня. А Элизабет часто могла сбежать с лекции или практических занятий.

Такие встречи вызывали у них радостное возбуждение: быстрый перекус на кухне и двойная задвижка на входной двери на случай, если произойдет невероятное и отец вернется домой раньше двадцати трех минут седьмого вечера. Затем они поднимались в спальню Элизабет, где кровать была маловата, зато дневной свет сквозь задернутые шторы создавал романтическую атмосферу, а местами слишком резкие синие тона в интерьере она заменила на те, что ей больше нравились.

Однажды Джонни кивнул в сторону более удобной родительской спальни, но Элизабет безмолвно дала понять, что такой вариант даже не рассматривается. Она так сильно любила Джонни, что чувствовала, будто может говорить с ним и понимать его без слов. Джонни тоже был в восторге от ее теплоты и чуткости и раз за разом на все лады повторял, какая она славная малышка.

Порой, когда они лежали в ее тесной постели, по-дружески передавая друг другу сигарету, Элизабет казалось, что это самые счастливые мгновения в ее жизни. Однако она знала, что существует линия, которую не следует пересекать: нельзя просить Джонни клясться в любви, нельзя просить заверений в вечной преданности или намекать на нечто большее, чем у них уже есть. Тогда он будет любить ее, и будет счастлив, и не будет хмуриться.

Иногда Джонни говорил о тех, кто нарушил правила.

У Тома была подружка, хорошенький пупсик, но она безумно хотела получить обручальное кольцо и все уговаривала Тома прийти к ней домой, чтобы познакомиться с мамой.

– Ой, милый, я ведь уже приводила тебя домой и познакомила с мамой! – лукаво сказала Элизабет.

– Да, но ты же не строила хитроумные планы! – рассмеялся Джонни.

Он купил противные презервативы, которые выглядели совершенно неподходящими для выполняемой задачи, пока их не наденешь, и которые, похоже, его только раздражали и доставляли неудобства. Элизабет ломала голову в поисках способа обойтись без них. Она не хотела надеяться на «безопасные дни», так как слишком хорошо знала: именно этот способ контрацепции обеспечивал стабильно высокую рождаемость по всей Ирландии. Кейт и некоторые другие девушки в колледже говорили, что надеяться на «безопасный период» не стоит, поскольку такого периода не существует.