Мейв Бинчи – Зажги свечу (страница 104)
Его рука двигалась так быстро, что Эшлинг ее не заметила, и удар в челюсть застал ее врасплох. Боль и обида пронзили все тело. Тони снова ударил, еще сильнее. Она почувствовала вкус крови во рту, как та течет по подбородку и капает на ночную рубашку. Эшлинг прикоснулась к лицу и в полном недоумении уставилась на испачканную кровью руку.
– Эш! О господи! Эш, прости!
Эшлинг медленно вернулась в комнату и посмотрела на свое лицо в зеркале. Похоже, у нее рассечена губа, а еще зуб шатается. Видимо, отсюда и кровотечение.
– Да чтоб мне сдохнуть… Эш, я не хотел! Я не знаю, как оно получилось… Эш, ты в порядке? Дай мне посмотреть… О господи! – (Она молчала.) – Что мне делать? Вызвать доктора? Эш, прости, пожалуйста! Скажи, что делать, и я это сделаю. Все, что угодно, сделаю…
Кровь продолжала капать на подол ночной рубашки.
– Эш, да что же ты сидишь… Надо что-то делать! Давай я позвоню кому-нибудь?
Эшлинг медленно встала и подошла к нему:
– Иди в другую комнату и ложись спать. Давай. Вот тебе одеяла.
Он не желал уходить:
– Эш, мне так стыдно! Я не хотел, я ни за что на свете не ударил бы тебя, ты же знаешь…
Она сунула ему одеяла, и он пристыженно удалился. Эшлинг неторопливо, но четко сознавая, что делает, достала чемодан и принялась собирать вещи. Она обернула вокруг шеи полотенце, чтобы капающая с губы кровь не запачкала все вокруг. Точными движениями аккуратно уложила зимнюю одежду и обувь. Нижнее белье и украшения. Сняла с руки кольца и оставила их на видном месте на туалетном столике. Достала второй чемодан, упаковала в него два одеяла и две простыни. Собрала письма и фотографии и тоже сложила в чемодан.
Через час она решила, что уже достаточно безопасно открыть дверь спальни… Из гостевой комнаты доносилось тяжелое дыхание Тони. Он разбил ей губу, но при этом спокойно спал… Эшлинг собрала по дому всякие мелочи: серебряную сахарницу, которую подарила маманя, чашку и блюдце с гигантскими розами, которые Пегги прислала в качестве свадебного подарка.
Она написала Тони очень короткую записку: поехала в больницу, чтобы зашить губу, скажет врачу, что просто упала. А потом она уедет на своей машине и больше не вернется. Нет смысла спрашивать членов семьи, где она, так как они не будут знать. Мамане она написала длинное письмо и сказала, что испробовала все возможные способы, высказала всем свое мнение, но все думают, что невозможно перевести стрелки на часах назад, поэтому она и вовсе отказывается от часов. Ей все равно, какую историю придумает маманя, чтобы ее прикрыть, пусть скажет что угодно: заболела, нашла новую работу, поехала в гости к подруге… Однако, возможно, лучше всего будет честно признать: Эшлинг больше не в состоянии жить вместе с Тони и поэтому ушла от него. Тогда никто не будет ломать себе голову и задаваться ненужными вопросами. Все будет ясно. Она написала мамане и про разбитую губу.
Она пообещала мамане позвонить через пару дней, и со стороны мамани самой большой помощью будет не пытаться организовать примирение, так как оно невозможно. Только если Этель Мюррей начнет настаивать и создавать проблемы, тогда можно ей рассказать про избиение. В противном случае лучше не разрушать остатки ее иллюзий.
На губу понадобилось наложить всего один шов, что и сделал молодой хирург, которого Эшлинг впервые видела.
– Вы студент? – спросила она.
– Нет! – удивился он.
Впрочем, Эшлинг не собиралась его обижать, она просто думала, что никогда не узнает, как прошли танцы, куда Ниам отправилась с Тимом, и взаимны ли чувства Донала и Анны Барри, и получилось ли у Донала угостить всех напитками на пять фунтов, которые она ему одолжила.
Эшлинг была знакома с двумя медсестрами и поняла по их лицам, что они не поверили в ее историю с падением.
– Приходите на неделе, я снова осмотрю рану, – сказал юный доктор.
– Конечно, спасибо большое.
Эшлинг надела пальто и вернулась в машину. Оставила письмо мамане в лавке, а не дома, поскольку хотела, чтобы та прочитала его в тишине своего закутка, когда придет туда рано утром. Потом в последний раз оглянулась на Килгаррет и выехала на дорогу в Дублин.
Часть четвертая
1956–1960
Глава 18
Это было самое счастливое Рождество в жизни Элизабет. Даже давным-давно в Килгаррете она чувствовала себя немного не на своем месте, ведь там не совсем ее Рождество, и она невольно сравнивала его с тем, которое знала раньше и к которому снова вернется. А теперь наступило ее собственное Рождество. У нее есть муж, отец и скоро будет ребенок. И свой дом у нее тоже есть. Она словно получила награду за все те рождественские дни, когда пыталась утешить отца и не переживать, что Джонни завел себе новое увлечение. Теперь переживать больше не о чем, как оно и должно быть.
Отец с удовольствием уехал на следующий день после праздника: он чувствовал себя неловко в качестве гостя. Элизабет застала его нервно расхаживающим в халате и с сумочкой для туалетных принадлежностей в руке.
– Что случилось? – спросила она, видя его растерянность.
– Я не знал, можно войти или нет, а вдруг кто-то вошел через другую дверь.
– Папа, я тебе сто раз повторила, что если мы заходим в одну дверь, то запираем и другую, чтобы избежать неожиданностей.
– Слишком сложный способ пользоваться ванной! – пробурчал он.
Генри просматривал газеты в столовой. Отец и Элизабет задержались за завтраком на кухне.
– Когда мама меня носила, она часто чувствовала себя плохо? – спросила Элизабет.
– Что? А… Даже не знаю…
– Как ты можешь не знать? Разве она не говорила тебе, что чувствует себя усталой или еще что-нибудь?
– Извини, не припомню таких мелочей. Я бы никогда не смог написать книг. Забываю все интересные детали…
Папа так пошутил или хотя бы попытался.
Элизабет стало очень грустно, что он расценивал рождение единственного ребенка как какую-то мелочь, но, возможно, она к нему слишком сурова. Не исключено, что ему просто больно вспоминать все, связанное с мамой. Лучше не задавать вопросов.
– Представляешь, бедняга Генри взял домой работу на рождественские каникулы… По-моему, он слишком уж помешан на работе. Не думаю, чтобы остальные так делали.
– Я считаю его вполне здравомыслящим, – ответил отец, и Элизабет поразилась, что у него есть свое мнение, поскольку ожидала получить в ответ односложное хмыканье. – Он весьма разумный молодой человек. Самое важное для мужчины – это достичь высот в своей профессии. Когда мужчина чувствует себя уверенно в работе, то все остальное становится на свои места.
Элизабет задумчиво посмотрела на него:
– Папа, разве в жизни самое важное работа? Самое важное – это получать от жизни удовольствие и давать его другим, а не преуспеть в карьере.
– Я не сказал «преуспеть», я сказал «достичь высот», встать у руля. – Отец вдруг оживился. – В твоей области, в искусстве, все совсем по-другому, нет такого давления, как в юриспруденции или в банковском деле.
Ну да, разумеется, мужчины живут в большом, полном неприятностей мире, пока глупые женщины балуются искусством. Элизабет не особо хотелось спорить, но хорошо, что отец в кои-то веки ожил и даже почти загорелся.
– Ты жалеешь, что в возрасте Генри не брал работу на дом? – почти в шутку спросила она и поразилась выражению его лица.
– Я пытался… Я старался продвинуться выше или хотя бы держаться наравне с коллегами. Когда мы только поженились, я хотел пойти на вечерние курсы. Хотел покупать журналы по финансам и изучать их. Я мог бы даже сдать экзамены в Институте банковского дела, было бы желание. Но Вайолет никогда не поддерживала мои устремления. Она считала… как там она говорила… она называла их скучными и жалкими, вот.
– Не может быть, папа! Мама наверняка искренне радовалась бы твоим успехам.
– Да какие там успехи? Она знала, что мне приходится из кожи вон лезть только для того, чтобы не отстать. Иногда она называла меня жалким банкиришкой. А однажды спросила, не считают ли меня в банке дурачком, которому требуется помощь там, где и ребенок справился бы. Твоя мама бывала довольно жестока…
– Разве ты не мог продолжать учебу?
– Нет, потому что это слишком раздражало твою маму и она начинала презирать меня… Не стоило ее злить…
Нотки поражения в его голосе взбесили Элизабет. Так в кино говорят слабаки, трусы, обвиняющие других в собственных ошибках. Она сочувственно хмыкнула.
– Понимаешь, Элизабет, тебе все слишком легко дается. Тут ты сильно похожа на Вайолет. Она была очень сообразительна и склонна проявлять нетерпимость к тем, кто не столь понятлив. В мире далеко не все способны схватывать на лету, помни об этом…
Неужели отец ее предупреждает? Неужели ему настолько небезразлично ее благополучие, что он дает ей советы? Элизабет ничуть не обиделась, а, наоборот, обрадовалась. Пусть он наговорил глупостей, приятно уже то, что он вообще что-то сказал. Она не хотела разрушать возникшую атмосферу, но отец сам сменил тему: