Мэй Линь – Огненная царица (страница 32)

Я развел руками.

– Много чести для такого скромного иностранца, как я.

– Это не смешно, – сказал даос. – Ты стал призраком, тенью, душа твоя была в заточении. Мы должны были спасти тебя… или убить.

– Почему так сурово?

– Потому что тот, кто возвращается от Великого заклятия, перестает быть человеком. Это демон. Все в нем такое же, как и раньше, только нет души. И подчиняется он Великой тьме.

Несколько секунд мы молчали. Я зябко передернул плечами: эти даосы умеют нагнать страху.

– Хорошо, что вы меня спасли, – сказал я преувеличенно бодро.

Даос резко обернулся ко мне, секунду буравя глазами.

– Мы не спасли тебя, – сказал он отчетливо. – Не смогли спасти…

15. Огненная лиса

Я иду по темным длинным пустым коридорам. Торопиться мне некуда, но я иду быстро, быстро, еще быстрее. Это коридоры священного убежища владычицы Хоху, коридоры моей судьбы, святилище всех хули-цзин.

Владычица Хоху – сияющая, темная, страшная, царица всех оборотней, начало и конец, госпожа нашей жизни и смерти. Она была бы госпожой наших душ, если бы у нас были души. Но довольно и того, что она повелевает нами как здесь, так и за гранью миров, среди Великой пустоты. От нее не уйти, не убежать, не скрыться – от нее не укроет даже смерть. Она везде.

Именно ее имел в виду хэшан Махаяна, говоря, что нас все равно найдут. Она – единственная, несравненная, колесо закона крутится не про нее. Если есть Будда темной стороны, то это она – Огненная Лиса, владычица Хоху.

Она – единственное существо в мире, перед кем я трепещу. Она одна опровергает учение Махаяны. Если во мне есть душа, как говорил хэшан, рано или поздно она распознает ее сияние, она выгрызет эту душу из меня и поглотит ее, как душу любого смертного. Вот почему я трепещу, вот почему боюсь и не смею поднять глаза даже здесь, среди мрачных коридоров, где нет никого, кроме теней-призраков.

Рядом со мной, почти неотличимый от тени, идет мой брат. Гордого и самоуверенного Юнвэя нельзя узнать – он скорчился в комок ужаса и покорности. Он еле переставляет ноги, и я вынуждена все время останавливаться и поджидать его. Но все равно он идет очень медленно, так медленно, как только возможно. Взглядывая на него, я вижу, что он наполовину умер, от него осталась только физическая оболочка, воля и разум почти угасли в нем. Сейчас он мало чем отличается от обыкновенной побитой собаки, но только в собаке есть надежда на лучшую жизнь, а в нем – нет.

Мы идем умирать, я и он, мы оба идем на казнь. Но я иду трепеща и торжествуя, а он – обреченно. О, это страшно – умирать. Ли́су умирать гораздо страшнее, чем человеку. Человек помнит, что он смертен, хоть и не верит в это. Лис же не думает о смерти, впереди у него – немыслимое количество времени. И когда он узнаёт, что сегодня умрет, чувство это не сравнить ни с чем. О том, что чувствует перед смертью человек, знают все, потому что люди перед смертью оставляли потомкам свои записки. О том, что чувствует умирающий лис, не знает никто, кроме него самого. У нас есть кодекс, по которому лис, уходя, не оставляет после себя ничего. И уж, конечно, никаких воспоминаний, записок и мыслей – все это слишком опасно, если попадет в руки людей, и еще опаснее, если попадет в руки других хули-цзин.

Мне жаль брата. В том, что он сегодня умрет, есть и моя вина.

Тот день, когда огромный грузовик ударил в машину учителя Тая, был лучшим днем в жизни Юнвэя. Это был день его гордости, его торжества, его превосходства над всеми прочими. Учитель Тай был повержен. Его мощь, его талант, его судьба не устояли перед дьявольскими кознями моего брата. За это можно было требовать у царицы все, что угодно.

И я знала, чего потребует брат. Немудрено догадаться, хотя для большинства лис сама мысль об этом была бы кощунством. Но Юнвэй так горд и непреклонен, он так верит в свою звезду, что для него нет границ.

Юнвэй, убивший учителя Тая, собирался попросить у царицы ночь. Это была очень старая традиция, о ней почти забыли, но она существовала и была узаконена.

О, это была очень коварная традиция, именно поэтому о ней не вспоминали столетиями. Если бы Юнвэй пришелся царице не по душе, ночь эта могла стать последней в его жизни. Но он верил в себя, он не сомневался, что сможет понравиться Хоху. Бедный брат, такой гордый, одаренный – и такой глупый!

О том, что учитель Тай остался жив, мы узнали, только вернувшись в горы. Нас встретила личная стража царицы и провела в гостевые пещеры. Так назывались тюремные камеры в логове Хоху. Нас рассадили в соседние камеры – мы могли слышать друг друга, но видеть и передать что-то не могли.

Первые сутки брат бился день и ночь, кричал, требовал, чтобы его выпустили, чтобы его отвели к царице. Он умолял дать ему еще один шанс: он вернется и убьет этого Тая, чего бы ему это ни стоило. Но стража была неумолима, крики его не достигли ушей царицы.

Мы совершили страшное преступление: вернулись, не выполнив поручения. Кара за это была одна – смерть.

На второй день брат затих и только что-то негромко бормотал себе под нос – я из своей пещеры не могла расслышать, что именно. Может быть, воображал последний разговор с царицей.

Наверное, надо было сказать ему слова утешения… Но чем я могла утешить его? Все, что теперь было хорошо для меня, было плохо для него. Я радовалась спасению учителя и горевала о нашей будущей смерти. Но радовалась, пожалуй, все-таки больше. И если прав хэшан Махаяна и спасение есть для всех, то, может быть, после смерти я не попаду в лисью Бездну – безмерную, безначальную, мучительную. Может, я смогу переродиться в человека, нет, не в человека даже – в животное, в последнюю собачонку, в паука, таракана, просто в былинку, но перестану быть демоном.

Сегодня тот день, когда все свершится.

Нас выпустили из пещер и велели идти прямо к царице. Даже стражу не приставили, только тени сопровождают нас. С тенями, пожалуй, можно бы справиться, но бежать все равно некуда. Эти коридоры ведут только в двух направлениях – либо опять в тюрьму, либо в чертоги царицы.

Человек сказал бы, что все равно терять нам нечего, впереди смерть, и можно было бы хотя бы попытаться… Человек не знает, что ждет ослушавшегося. Даже умирать можно по-разному. Можно быстро и безболезненно, а можно долго и непереносимо. Нет, как говорил хэшан Махаяна, история приходит к концу. Это тело стало мне тесным, пора перейти на другой берег.

Коридоры кончились внезапно. Здесь, во дворце царицы, всегда так. Кажется, что нет конца пространству и времени, что тебя окружает вечность, – и вдруг кончается все: и время, и вечность, и пространство.

Двери в чертог царицы были открыты. Открыты лишь наполовину, но и этого много для двух несчастных, приговоренных к смерти.

Через раскрытую дверь еще не было видно самой Хоху, лишь сиял где-то дальний огонь.

Ноги у брата подкосились, я едва успела его подхватить.

Я гляжу на него, в глазах его мерцает ужас. Он боится смерти, ведь, кроме Бездны, за этим рубежом его ничего не ждет.

– Я не могу, – шепчет он. – Нет сил…

Я держу его, шепчу ему на ухо, пытаюсь подбодрить. Я говорю, какой он смелый и гордый воин, говорю, что ему нет равных, и если он совершил ошибку, то это не его вина, а так распорядилась судьба, над которой никто не властен. Я говорю, что он хули-цзин, а значит существо высшего порядка. Говорю, что он никого не боится, никого и ничего – ни смерти, ни Бездны, ни самой царицы Хоху.

Все, что я говорю, для меня самой не имеет значения. Все это вещи неважные, несущественные, даже глупые. Но слова мои волшебным образом преобразуют Юнвэя – так сильна, так несокрушима майя [27]. Даже перед лицом смерти не отступает ее обман.

Он выпрямляется, на лице его проступает румянец, взгляд становится тверже. Проходит несколько секунд – и вот уже передо мной брат, которого я знаю много лет: гордый, бесстрашный, непреклонный. Я любуюсь им. В конце концов, лучше умереть смело, с достоинством. Это одна из немногих добродетелей, которые еще ценят лисы.

Мы входим в зал царицы Хоху. Переступаем высокий порог, даже более высокий, чем во дворце цинских императоров. Этот порог – последний в нашей судьбе. Переступив его, мы переступили смертный рубеж…

Гордо глядя перед собой, с прямыми спинами входим мы в чертог царицы. Вот где властвует майя, вот где подлинное ее царство. Здесь нет ничего твердого, постоянного, все плывет в слепящем тумане. Воздух играет всеми цветами радуги – голубой, желтый, зеленый, кроваво-красный. Люди сказали бы, что лазерное шоу удалось. Но цвета эти царили в чертогах владычицы за много столетий до того, как люди изобрели лазер, и будут тогда, когда о всяких лазерах забудут, а может, забудут и о людях.

В центре зала стоит на возвышении каменный Тысячелетний трон, он же трон Великих. Трону этому много веков, и все же он далеко не первый в этих чертогах.

На троне Великих сидит она – несравненная, величайшая, непостижимая. Как человеческие красавицы бледнеют рядом со мной и кажутся дурнушками, так и я бледнею перед темным ликом Огненной Лисы. Глаза ее источают огонь, от губ веет жаром, вся она подобна взорвавшейся бомбе…

Красота Хоху почти невыносима, от нее становится так же страшно, как и от гнева царицы. От лицезрения такой красоты можно умереть. Поистине, нет ей равной ни на земле, ни в небесах, ни в адских пропастях.