Мэй Линь – Огненная царица (страница 34)

– Но я на вашей стороне! – сказал я. – Неужели вы не видите?

Даос печально покачал головой.

– Нет, – сказал он. – Не видим.

Снова воцарилось молчание. Я уже понял, что кричать и возмущаться бесполезно: что втемяшилось в голову даосу, не выбьет ни один лис, что уж говорить о нас, простых смертных. Впрочем, кажется, я уже не простой смертный, я просто умерший…

Мне в голову вдруг пришла странная мысль, и я посмотрел на старика.

– Вы говорите, что тех, кто возвратился из Бездны, называют тенями или бесами. Но бесами в китайской традиции считают мертвецов, вернувшихся из ада.

Старик молча кивнул.

– Вы хотите сказать, что я был мертв, а потом ожил?

Старик задумался на минутку.

– Ты был мертв, – сказал он, – это правда. Но ты не ожил. Ты вернулся. У вас на Западе это называется, кажется, зомби.

– Но я не стал зомби, – я смотрел на него сердито. – Я такой же, как раньше.

Тут я немного осекся: я все-таки чувствовал, что не совсем такой. Но даосу знать это было необязательно. Впрочем, он все равно не поверил.

– Ты не такой, – сказал он. – Может, ты сам еще не чувствуешь.

Тут меня осенило.

– Вообще о чем мы говорим? Человек не может умереть, а потом ходить как ни в чем ни бывало. И если он все-таки ходит, чем он отличается от того, кем был раньше?

– Отличие в том, что у него нет души… – сказал даос. – По нашим представлениям, всякая человеческая личность состоит из небесных душ – хунь и земных душ – по. Так вот, когда человек умирает, души-хунь поднимаются к небу, а души-по остаются возле могилы. У лис нет власти над душами-хунь, но душами-по они управлять умеют.

– Я знаю про хунь и по, – перебил я его. – Но это лишь легенда, антинаучная теория.

– Я не знаю, какая это теория, только она действует, – начал было старик, но в этот миг в наш каменный мешок вошел У Цай.

Он злобно пробуравил меня взглядом – ясное дело, во всем иностранцы виноваты, даже в расстройстве желудка у его двоюродной бабушки с материнской стороны! – подошел к даосу и что-то шепнул ему на ухо. Лицо старика сделалось озабоченным. Он бросил на меня косой взгляд, а потом кивнул У Цаю.

У Цай вышел. Старец поднялся, поднялся и я, думая, что он уйдет и оставит меня здесь одного. Однако он кивнул мне и направился к двери. Раскрыл ее настежь, приглашая меня выйти.

Я подивился, но вышел, ничего не говоря. Старец оставил тяжелую дверь открытой, по узкой тропинке мы стали спускаться к дому даоса. Узорчатые листья купались в солнечных лучах над нашей головой, оглушительно пахло кипарисом.

– Передумали? – спросил я даоса.

Тот отрицательно покачал головой.

– К нам пришел посредник, – сказал он.

– Посредник?

– Да. Между нами и лисами. Тебе будет полезно на это посмотреть.

Я молча шел следом за ним. Лисы, даосы, тени, бесы, зомби, тут еще посредники какие-то. У менее крепкого человека голова давно пошла бы кругом.

Через десять минут мы были уже у дома даоса. Вошли мы через заднюю дверь и сразу оказались в кабинете. Тут уже ждал нас У Цай, лицо его было настороженным. Старик вытащил из кармана ключи, освободил меня от кандалов.

– Не надо бы, – проворчал У Цай, но старик остановил его жестом. Потом посмотрел на меня.

– Прошу не предпринимать ничего и не пытаться сбежать, иначе мне придется убить тебя на месте.

Я только руками развел: выбора у меня нет, убивайте хоть прямо сейчас. Чжан снова посмотрел на У Цая. Тот, казалось, все ждал какого-то последнего слова. И оно было сказано.

– Пусть войдет, – произнес старый даос, принимая величественный вид.

Клянусь вам, мне почудилось, что в этот миг складки на его одежде разгладились сами собой, лицо сделалось словно высеченным из камня, а над головой разлился неясный слабый свет. Впрочем, наверное, это мне просто показалось.

У Цай раскрыл двери пошире, и в комнату важно вошел – да не вошел, а вплыл – мальчик лет десяти. С достоинством, какого сложно было ожидать от такого шпингалета, отвесил поклон старику, на меня же не обратил никакого внимания.

– Почтеннейший учитель Чжан, – сказал мальчик, – должен предупредить, что я прислан сюда парламентером.

– Присаживайтесь, прошу, – старик ничуть не удивился. Он повернулся ко мне. – Позвольте, почтенный гость, представить вам гуру Рахимбду.

Гуру? Ничего себе! Такой клоп – и вдруг гуру? Впрочем, может, старик шутит или издевается. Не зря же он употребил индийское слово вместо традиционного китайского «лаоши».

Тем не менее я вежливо улыбнулся и кивнул головой. На всякий случай, чтобы судьбу не испытывать.

– Преждерожденный Рахимбда из нижней деревни, – продолжал даос. – Он нечасто балует нас своими посещениями…

Я знал, что в верхней деревне живут последователи даосского учения, а в нижней – обычные люди. Мэй Линь, правда, как-то намекнула мне, что эти простые люди тоже совсем не просты и что у них есть кое-какие удивительные способности, но, как я ее ни расспрашивал, больше на эту тему распространяться не хотела.

Я впервые видел человека из нижней деревни и с любопытством разглядывал мальчика. Ребенок как ребенок: нос пятачком, волосы черные, гладкие, как и положено китайцу, взгляд дерзкий, сложения хилого. От любого китайского мальчугана он отличался только чрезмерной важностью и беспрестанным надуванием щек.

На меня он по-прежнему не смотрел. Несколько секунд все молчали.

Появилась непривычно тихая и сосредоточенная Мэй Линь, принесла поднос с чаем, расставила чашки, разлила чай и неслышно исчезла.

Старик и мальчишка важно отпили по глотку.

– Лаошаньский чай со вкусом сливок и ириски, – с видом знатока пробормотал Рахимбда. – Мой любимый.

– Старался угодить почтеннейшему, – отвечал даос без улыбки.

– И вам это удалось, – заметил мальчуган, тоже совершенно серьезно.

Чай был действительно вкусный, но, боюсь, по-настоящему я его так и не распробовал. Я все переводил взгляд с мальчишки на даоса и обратно, пытаясь понять, что же тут такое происходит и не морочат ли мне голову этим странным спектаклем. Однако, казалось, все были увлечены только чаепитием и больше ни о чем не думали.

Вскоре ребенок отставил чашку и посмотрел прямо в глазу старику. Тот словно только и ждал этого момента, потому что тут же и сам отставил чашку.

– Ну, так и зачем же вы явились, почтенный Рахимбда? – спросил даос, не отводя глаз.

– Лисы просили передать, чтобы ты отдал им то, что принадлежит им по праву, – отвечал Рахимбда.

При этих словах глаза старика вспыхнули так страшно, что я не на шутку испугался, что он разорвет глупого молокососа. Но мальчонка нисколько не сробел, да и даос, видно, сумел справиться с собой и потушил вспышку внезапного гнева.

– Почему же лисы полагают, что это принадлежит им? – спросил он, бросив на меня мгновенный косой взгляд.

– На нем стоит лисья печать, – отвечал мальчик, и тут я впервые поймал на себе и его взгляд тоже.

– Печать поставлена обманным образом, нечестно, – заговорил даос. Говорил он тихо, но голос его был полон гнева.

– Лисы все делают обманом или силой и ни у кого разрешения не спрашивают, – отвечал Рахимбда.

– У нас с ними договор, – возразил старец.

– Договор касается только людей, живущих в Поднебесной. Он чужеземец, у вас нет власти его защищать. Удерживая его у себя, вы сами нарушаете договор.

С минуту даос молчал, хмурясь. У меня появилось пренеприятнейшее ощущение, что разговор этот не только самым прямым образом касается меня, но закончится чем-то ужасным и непоправимым.

– Зачем он лисам? – спросил старик, несколько снизив тон.

– Этого они не сказали, – отвечал мальчик, помедлив секунду.

– Значит, это ультиматум?

– Да, это ультиматум.

– А если мы откажемся? – Старик смотрел сурово из-под нависших белых бровей.

Любого другого такой взгляд испепелил был на месте, но мальчик даже бровью не повел.