Мэтью Вайнер – Хизер превыше всего (страница 8)
Да, Карен была в отчаянии от безвозвратной утраты всего, что когда-то имела, однако больше всего страдала оттого, что плоды ее тяжких трудов достались мужу, который еще и преувеличивал собственные разногласия с дочерью, притом что на самом деле Марк и Хизер получали явное удовольствие от общества друг друга, от совместного кофе, шопинга и предоставленной дочке полной свободы.
Настоящие проблемы у Брейкстоунов начались, когда глава некоего хедж-фонда с женой и двумя сыновьями приобрел пентхаус над ними. Новые жильцы намеревались целиком перепланировать помещение и установить желоб для сброса строительного мусора в контейнеры у окна своей будущей кухни, возместив соседям часть полугодовой квартплаты. Правление кондоминиума, всегда такое консервативное, на этот раз предложило новому щедрому жильцу компромиссное решение, на которое глава хедж-фонда сразу согласился, выразив готовность провести заодно косметический ремонт фасада. Соседи, встречаясь в лифте, делились подозрениями, окрашенными завистью. Тем не менее, через несколько недель здание покрылось лесами и большинство жильцов решили временно переехать.
Марк был уверен, что ежедневные строительные работы напрягут Карен, однако, когда он предложил снять на время меблированную квартиру в Карлайл-хаус, жена категорически отказалась. Она была не готова к резким, пусть и временным переменам; ее пугала даже необходимость переадресации почты. Поэтому они остались, не отвергая возможности переехать в любой момент, когда перебои с водой и электричеством или непрерывный грохот станут невыносимыми. Мнения Хизер родители не спрашивали, но тешились мыслью, что жертвуют своим комфортом ради важного для подростка постоянства среды обитания.
Красота нью-йоркской осени не утратила для Марка своего очарования, хотя вскоре стало очевидно, что она будет такой же хмурой, как самый длинный на свете февраль. Назавтра после Дня труда он получил обескураживающую информацию насчет выплаты предновогодних бонусов, а еще неделю спустя вспыхнула и была проиграна битва по поводу ремонта. Но хуже всего было то, что Хизер начала учебу в девятом классе с активного участия в дискуссионном клубе и вторая половина дня в будни и оба выходных были у нее целиком заняты практическими занятиями и соревнованиями, причем иногда за пределами города.
У нее это хорошо получалось, она стала политически подкованной и даже научилась аргументированно спорить, хотя, конечно, наиболее убедительным аргументом оставалось ее природное обаяние. С Марком она по-прежнему добродушно болтала, но зациклилась на некоторых идеях, и ему совсем не нравилось, что она теперь не пьет кофе дома, а носит его с собой в дорогих термосах, купленных Карен, и летает в Буффало, Чикаго и Даллас самолетами местных авиалиний. Но больше всего его бесили ночевки в отелях вместе с распущенными учениками смешанных школ: каждый раз в них случались инциденты, правда, не с Хизер, с девочками постарше, которые баловались алкоголем и просыпались в чужих номерах.
Хизер успокоила отца, заявив, что мальчики попрежнему действуют ей на нервы и она предпочитает общение в своей девчачьей школе, где не надо скрывать ум и амбиции, чтобы завести друзей. Марку стало ясно, что все соображения Хизер глубоко продуманы и сформулированы так, чтобы в любой момент их защитить. Он осознал, что его собственные суждения устарели и основаны на давно опровергнутых наукой данных, и стал читать газеты, чтобы не отставать от дочери. Ему нравились эти новые интеллектуальные дискуссии, даже несмотря на их накал. Марк не раз бывал посрамлен ее логикой, но гордился тем, что девушка, выросшая в таком окружении, получающая образование в таких школах, способна вникать в экономические трудности людей, принадлежащих к совсем другим социальным слоям.
Не обсуждался только ремонт. Хизер была в восторге от грядущих перемен, а Марк злился на грохот и пыль и винил себя. Он навлек на всех них это бедствие, поскольку не заработал на покупку того самого пентхауса, тем более не сумел пробиться на Пятую авеню, где подобные проблемы не возникают и можно смотреть из окна на Центральный парк, вспоминая только радости детства.
Выдержав две недели стройки, Карен приступила к организации праздника в честь четырнадцатилетия Хизер, что предполагало множество необязательных посещений кондитерских и ресторанов с целью личного инспектирования. Заказав столики в двух разных местах, она отправила дочке эсэмэску с вопросом, какой ресторан она предпочитает для праздничного ужина – французский или итальянский. Через несколько минут Карен поняла, что ответ получит не скоро, и двинулась по Лексингтон-авеню быстрым шагом, составляя в уме другие сообщения: что забронирует столик на четверых, следовательно, можно будет позвать подругу, все равно дома ужинать невозможно из-за пыли, а праздновать вообще немыслимо. Ну и что еще скажешь, ведь это же день рождения Хизер, черт возьми, так собирается она его отмечать или нет?
Когда Карен влетела в квартиру, оказалось, что там жарища: отопление в здании не отрегулировали с учетом теплой не по сезону погоды. Она бросилась на кухню распахнуть окно, которое сама закрыла из-за шума, и поклялась себе, что больше никогда его не закроет. На кухне было по-прежнему светло, потому что соседний дом стоял совсем близко, не позволяя соорудить леса. Немного переведя дух, Карен высунулась в низкое окно, положила ладони на узкий подоконник и, глядя вниз с высоты десяти этажей, подумала, что из ее положения есть радикальный выход.
Поняв, что начинается паническая атака, она приняла две антигистаминные таблетки, запила их бокалом белого вина, села к кухонному столу и принялась составлять второй в своей жизни список, где одна колонка была озаглавлена «Причины, чтобы жить», а вторая – «Причины, чтобы не жить». Следовало ли вписать Хизер в верхнюю строчку первой колонки? Что-то начало проясняться, и Карен приступила к внимательному рассмотрению других возможностей, включая возвращение на работу в рекламу и подтяжку груди и век. Она понимала, что это неплохие планы, они помогут ей пережить пубертат Хизер, и что психологическая независимость – неважно, истинная или наигранная, – пригодится, когда дочь перебесится и вернется к ней. Разглядывая свою табличку, Карен также осознала, что Марк отсутствует в обеих колонках, – как за, так и против.
Когда Бобби покидал Гаррисон, у него было примерно 1200 долларов, частично полученных от государства в качестве пособия по смерти родственника, а частично собранных коллегами из хозмага, которые таким образом выразили свои соболезнования в связи с гибелью его несчастной матери. С помощью своего инспектора Бобби искал новую работу в разных местах и в результате оказался в мотеле длительного проживания в Северном Бергене, недалеко от района, который назывался Шоссе 1 и 9. Это было удачное место для поиска работы, поскольку мотель находился на заброшенном отрезке шоссе рядом с тоннелем Холланда. Пустующая полоса постепенно превращалась в автомобильное кладбище и склад запчастей для всего Нью-Йорка. Последовав совету администратора, отказавшего ему в приеме в другой магазин хозтоваров, Бобби стал караулить на шоссе вместе с мужчинами разного возраста, ожидая, пока один из водителей многочисленных грузовиков не наймет его в помощники за 50 долларов в день. Успех тут не гарантировала ни молодость, ни сила, так что он начал подражать мексиканцам, которые благодарно улыбались, даже испытывая недовольство. Кстати сказать, они никогда не предлагали ему выпить с ними утром пива и говорили по-испански в его присутствии, как если бы его не было.
Ежедневное, без выходных, стояние на парковке дало свои плоды: Бобби начал регулярно работать и откладывать деньги, а в перспективе мог даже стать постоянным членом манхэттенской рабочей бригады. В Нью-Йорке он прежде не бывал, не считая школьной экскурсии и поездки в цирк, поэтому по дороге на стройку у него захватывало дух. Сначала вдали перед ним открылась панорама города, а после поворота, сразу за выездом из тоннеля, он увидел огромные здания. Город был прекрасно спланирован и идеально поделен на кварталы, в каждую стальную коробку была помещена стеклянная; похожие один на другой автомобили были главным образом черными и тоже прямоугольными. Самая любимая часть дороги начиналась для Бобби после того, как они проезжали парк с густой листвой и конными копами и набирали приличную скорость: тут явственно ощущался ритм улиц – по проблескам неба над каждой пересекаемой авеню.
Зато на тротуарах Бобби нервничал. Его поражало, что столько людей проходят друг мимо друга, не вступая даже в секундный зрительный контакт. Это напоминало ему первые недели в тюрьме. Дополнительный дискомфорт вызывали запахи, нет, не дизельного топлива или мусора, а постоянный душок человеческого тела, как если бы кожа и дыхание всех проходящих мимо приванивали луком и рвотой. Непрерывный поток пешеходов и общий хаос на новом месте работы лишали Бобби возможности избегать контактов с этим смрадом, когда, например, пожилые тетки задавали ему в лицо свои тупые вопросы, держа в руке пластиковый пакет с теплым собачьим дерьмом. Порой его настолько мутило от запаха нафталина или человеческих выделений, что он скрывался в развороченной квартире на верхнем этаже, обычно над террасой, где можно было остаться одному, наслаждаться открывающимся видом и вдыхать только испарения рубероида.