Мэтью Вайнер – Хизер превыше всего (страница 7)

Надзирающий инспектор произносил долгие наставительные речи об использовании каждой благоприятной возможности, и у него всегда можно было разжиться полусотней долларов и биг-маком. Инспектор был молодым, чернокожим и действительно всегда был готов помочь, после того как понял, что Бобби только выглядит как скинхед. Он даже обратился к владельцу магазина хозяйственных товаров и убедил его взять Бобби на прежнее место, упирая на то, что ему вменялось насилие с отягчающими обстоятельствами, а не воровство и что он был освобожден с положительной характеристикой.

Однажды Бобби пришлось разнимать драку матери и сожителя. Он пришел к инспектору с заплывшим глазом и, естественно, поведал, что любовь этой парочки началась с совместного употребления героина, но с тех пор их запросы выросли, и они теперь жестоко бьются за каждую дозу. Инспектор назвал Бобби жертвой и посоветовал как можно быстрее покинуть дом.

Бобби рассказал ему слишком много, но этот человек действительно беспокоился о нем, и после того, как несколько недель спустя подключилась полиция, потому что очередная вечеринка закончилась мордобоем, инспектор стал энергично настаивать на том, чтобы Бобби накопил денег и съехал. Как он может рассчитывать «возродиться, словно феникс из пепла», спросил инспектор, если будет и дальше жить «в таком порочном окружении»? Бобби знал, что это правда, и ограничил траты приобретением трех комбинезонов, крепких башмаков, своей третью арендной платы и парой бутылок водки по 1,75 литра в неделю.

Ассортимент хозтоваров не изменился, и контакты Бобби с женщинами-покупательницами сводились к их пристальному разглядыванию, пока они искали лампочки или шпатлевку. С высоты своего насеста на автопогрузчике он наблюдал, как они бродят по проходам между рядами явно в поисках мужчины и никак не могут найти то, что бы их устроило, – веревку, или перчатки, или его, Бобби. Он вел себя хорошо, никогда не пытался выйти вслед за одной из них за пределы парковки, и ему вполне хватало того, что он слонялся в своем привычном районе, перебегал дорогу между автомобилями или лежал у реки, грубо овладевая этими женщинами в воображении.

В Гаррисон переехали учителя и художники, поэтому теперь Бобби опасался только, как бы дома его не ограбил один из торчков. Свои 2300 баксов он хранил за подкладкой пальто. Он всегда носил его и даже брал с собой в ванную, когда принимал душ. Иногда, раздевшись и включив воду, он пересчитывал банкноты и представлял себе, как переедет туда, где будут девушки, а не только геи и старые поляки, и на этом новом месте он, глядишь, купит машину и снимет комнату с маленьким холодильником, в котором будут охлаждаться его напитки, пока он смотрит телик.

В середине июля после мощной грозы установилась страшная жара с такой высокой влажностью, что даже растения поникли. Теперь его привычка всегда оставаться в пальто стала выглядеть слишком подозрительно. Однажды сожитель матери прокрался ночью в его комнату и бил Бобби кулаком по голове до тех пор, пока его сон не перешел в обморок. Бобби проснулся сутки спустя мокрый как мышь, с кружащейся головой, прогуляв работу, и с трудом добрел до кухни, где нашел одурманенную наркотиками мать с синяком под глазом и двухдневной дозой наркоты, зажатой в кулаке, – это было все, что осталось от ее сожителя. Она настолько плохо ориентировалась в происходящем, что, несмотря на головную боль, Бобби сумел вколоть ей весь героин, дождаться, пока она забьется в судорогах и отключится, после чего уложил в ванну с водой и поджог дом, затащив в гостиную включенный мангал.

Лежа на койке в отделении скорой помощи, Бобби рассказал полицейским, как очнулся в доме, наполненном дымом, после того как его страшно избил и ограбил сожитель матери. Полицейским не раз доводилось иметь дело с тем и другой, поэтому они пришли к выводу, что такой финал был неизбежен. В полицию Бобби решил не обращаться, что помогло инспектору организовать его переезд из соображений безопасности. Бобби теперь поумнел, не стал рассказывать инспектору, что мечтает убить сожителя матери, и не похвастался, что случившееся дало ему возможность возродиться из пепла.

Заметив, что к тринадцати годам Хизер стала выше, стройнее и у нее наметилась грудь, Карен решила действовать на опережение. Она повела дочь покупать бюстгальтеры, заново переживая свои подростковые годы и делясь с ней мудрыми мыслями о том, что эти перемены – к лучшему. Стоя за прозрачной занавеской для душа, отделявшей примерочную в магазине белья мадам Ольги, они хохотали, словно две подружки, пока иностранка разглаживала чашки и подтягивала бретельки, проверяя, идеально ли сидит бюстгальтер. Карен даже приобрела для Хизер подарочный сертификат, чтобы та могла, когда понадобится, самостоятельно покупать новое белье, не таская за собой старушку-мать.

Хизер подарили мобильный телефон, разрешили возвращаться домой позже и даже свозили в Филадельфию на грохочущий и пропахший наркотиками рок-концерт. Однако великодушие родителей, думала Карен, вместо того, чтобы предупредить подростковый бунт дочери, его как раз спровоцировало, – поскольку уже несколько недель спустя произошел мощный взрыв. Хизер отказалась выполнять свои обычные обязанности, не отвечала на мобильный, нарушала комендантский час, таскала косметику, а гигиеническими процедурами сперва пренебрегала, а затем начала принимать душ по два раза в день.

За последний год Хизер научилась пользоваться своим новообретенным могуществом: она забросила все дополнительные занятия и так часто пропускала мимо ушей слова матери, что Карен даже отвела ее к ЛОРу. Однажды вечером, схлопотав выговор за то, что ужинает с болтающимися на шее наушниками, Хизер спокойно ушла в свою комнату, захлопнула дверь и с тех пор замкнулась в молчании. Все разговоры свелись к минимуму, и отныне ее комментарии на любую тему – о погоде, выборах, и даже пересоленном супе – умещались в одно слово.

Это молчание пугало Карен. Еженощный просмотр дочкиного телефона не помог. О том, что у Хизер начались месячные, Карен узнала, только найдя коробку тампонов под раковиной в гостевой ванной, и сообразила, что подготовленная ею душещипательная речь о радостях будущего материнства и любви в браке явно устарела и остается только поделиться практическими советами, в частности, объяснить дочери, что не стоит бросать использованные средства в унитаз.

С первого школьного дня Хизер Карен пыталась общаться с остальными мамами, одетыми, как и она, в спортивные костюмы, вечно спорящими, в какую кофейню пойти и пить ли кофе вообще и не знающими, как бы еще выпендриться друг перед дружкой. Карен-то было чем похвастаться, но после каждого такого разговора она казалась себе некомпетентной, неубедительной и жалкой. Она также обнаружила, что если они идут пить кофе или обедать, то всегда целой компанией, при этом никогда – в ресторан, предложенный Карен, а любые ее попытки завести разговор встречают холодным молчанием вне зависимости от темы. И хотя она понимала – все это потому, что они перед ней комплексуют и в ее отсутствие горячо ее обсуждают, но не могла избавиться от ощущения, что она лишняя, пятое, шестое, а то и седьмое колесо в телеге. И решила с ними не связываться, поэтому никогда не входила в родительский комитет и не бралась ни за что более серьезное, чем покупка одноразовых тарелок. Ее услуги явно никого не интересовали, в них не нуждались, и, как она предполагала, никто никогда не сказал ей спасибо.

Подозрения Карен подтвердились, когда накануне окончания начальной школы одна из мамаш позвала ее позаниматься вместе на велотренажере. Они уже подходили к залу на углу Восемьдесят третьей улицы и Третьей авеню, и тут попутчица как бы между делом предложила, чтобы Марк и Карен взяли на себя все расходы по организации похода на каток и торжественного выпускного обеда. Она с улыбкой объяснила Карен, что знает, насколько загружена их семья, но это самый простой способ участия в жизни школы. Они же не хотят поставить Хизер в неловкое положение, правда? Через полчаса после начала занятий у Карен зашкалил кардиомонитор, считывающий пульс, и она покинула зал в состоянии, оказавшемся, как она потом узнала, полноценной панической атакой.

Новую дистанцию, установленную Хизер, Карен переживала в одиночку. Даже ее собственная мать только посмеялась и сказала, все будет в порядке. Поэтому после краткого курса психотерапии, который предсказуемо вылился в раздражающее обсуждение ее собственного детства, Карен стала злой и мрачной. Она начала провоцировать дочь, меняя для нее правила и избыточно наказывая, отбирая деньги и даже передразнивая ее односложные ответы. В конце концов в один из вечеров, когда Карен не разрешила Хизер ночевать у подруги из-за того, что пошел снег, та встала в дверях спальни Карен и заявила: «Я знаю, ты не хочешь, чтобы у меня были друзья, потому что у тебя самой их нет и ты боишься, что я тебя брошу». Проговорив это, она развернулась и ушла. Способность Хизер проникать в чужую душу тоже развилась и достигла опасной остроты.

Карен перестала спать и ворочалась без сна в одиночестве, так как Марк окончательно перебрался на диван в гостиной. Она переживала, вспоминая, как маленькая дочка забиралась к ним в постель, в испарине от температуры или рыдая от приснившегося кошмара, как она шептала себе под нос, передвигая по одеялу кукол. Однажды в Центральном парке они пили кофе со льдом в ресторанчике недалеко от пруда с игрушечными парусниками. Карен уронила сумку с покупками, и они рассыпались по цементному полу. Пара молодых французов-туристов бросилась помогать, а Хизер сказала: «Большое вам спасибо. Моя подруга немного неловкая». Карен это так взволновало, что Хизер побледнела, испугавшись, что непоправимо обидела мать. Господи, Хизер была так красива, а Карен была там ради нее, но позволяла дочке считать себя независимой. Никто не засмеялся, и, слава богу. Хизер была скромной девочкой, потому что излишнее внимание портит людей. И только теперь Карен поняла: все проблемы оттого, что единственное, чего ей хотелось, – это чтобы Хизер стала ее подругой.