Мэтью Вайнер – Хизер превыше всего (страница 5)

Бобби попал в тюрьму впервые и держался тихо, так что ему даже выдали антибиотики, потому что рана на голове от удара пепельницей загноилась. Чикита осталась жива, и адвокат по назначению, на которого Бобби, судя по всему, произвел впечатление, только посмеялся над предположением парня, будто государство шьет ему покушение на убийство. Все шло по плану, и Бобби наблюдал за своим процессом, точно за телесериалом. Он, впрочем, признался в нанесении телесных повреждений и постарался изобразить некие эмоции, которые могли сойти за выражение сожаления, а перед тем, как он вернулся в камеру, адвокат сказал ему, что он получит годика три вместо пяти и что ему повезло и он еще сможет исправиться. До Бобби это дошло, только когда он прибыл в тюрьму в Трентоне, где выяснилось, какой он счастливчик: контуженая Чикита не вспомнила, что явился-то он к ней с целью изнасилования. Все могло закончиться гораздо хуже.

Женщин у Марка было мало, и ни одну из них, кроме Карен, он не выбирал сам. В старших классах, натерпевшись отказов – причем одна из отвергнувших его девушек даже сообщила, что школьное прозвище Мунстоун – не просто переделка его фамилии[3], а прямой намек на форму его лица, – Марк свел к минимуму всякое романтическое общение, открыл для себя кросс и перешел на самоудовлетворение, рассматривая фото из школьных выпускных альбомов и почтовых каталогов, поскольку смотреть порнографию стеснялся.

Девственность Марк потерял в колледже и обрадовался, когда проснулся рядом с настоящей, живой женщиной; партнерша отнеслась к его достижениям одобрительно; они привыкли друг к другу, хотя она его совсем не привлекала. Она была не то чтобы некрасивой – но крупноватой, а еще первой из череды женщин, с которыми он переспал до Карен и которые, все как на подбор, были шумными, наглыми, неряшливыми и соблазняли Марка так, будто делали ему одолжение. Взамен от него ждали безропотного восхищения их несбыточными мечтами о работе в высокой моде или глянцевых журналах, а также безоговорочной поддержки в любых спорах, в особенности с другими женщинами, движимыми, разумеется, чистой завистью к подругам Марка.

Сексуальный голод не отступал, однако уже после первого совокупления с очередной из них Марк испытывал отвращение, так что на работу он поступил холостяком, втайне надеясь, что если не зарплата, то позитивные возрастные изменения привлекут со временем другой тип женщин. Пока он лишь соглашался – ради выстраивания отношений с коллегами в офисе – терпеть иронические замечания местных острословов. Он рассказывал, как от него и ожидали, о своих успехах у отчаявшихся женщин, однако до конца ни с кем не откровенничал, хорошо зная цену и сексуальному отчуждению, и фальшивой задушевности. Так что Марк вполне отдавал себе отчет в том, до какой степени Карен изменила его жизнь. На самом деле он то и дело напоминал себе об этом, в особенности с тех пор, как новая стажерка, двадцатишестилетняя азиатка, начала регулярно спрашивать, какой кофе ему принести.

Женщин в офисе Марка было так мало, что любая новенькая становилась объектом сексуальных фантазий. Стажерка имела диплом MBA и, как представительница нового поколения, ошибочно полагала, будто настоящей феминистке следует высказываться прямо и недвусмысленно. Успеха эта манера не имела, но сделала ее предметом шуточек для менеджеров, которые постоянно отправляли ее за кофе и обменивались твитами относительно ее нарядов. Марк, естественно, не участвовал в этих забавах, но тоже был заинтригован и возбужден, причем настолько, что, в тех редких случаях, когда он занимался любовью с Карен, у него перед глазами стояла стажерка.

На пути в спальню Марка и Карен появлялось все больше препятствий, хотя после Орландо они намеревались проводить больше времени в объятиях друг друга. Для начала они стали намечать для встреч конкретную ночь, несмотря на неизбежные проблемы – у Марка на работе, а у Карен с Хизер, которой уже исполнилось двенадцать лет, и нужно было уделять все больше внимания ее учебе и общению в привилегированной частной школе для девочек.

Несмотря на то что Хизер была популярна в школе и прекрасно училась, Марк согласился с Карен: девочке в дополнение к школьной программе нужны репетиторы по всем предметам. Новый распорядок был утомительным для Карен, зато позволял ей отслеживать, с кем дочка дружит, – вопрос, требующий самого бдительного внимания, ведь Хизер не хватало критичности в оценке людей, чем вовсю пользовались назойливые девчонки с психологическими проблемами. Они липли к ней, пытаясь поднять свой рейтинг в классе или сделать ее слушательницей бесконечных пересказов личных драм. Так что «ночи свиданий» постоянно отменялись. Карен извинялась, а Марк делал вид, будто расстроен отказом, но все понимает, хотя на самом деле ощущал явное облегчение, потому что его сильно тяготила невозможность возбудиться, не думая о стажерке.

Однажды стажерка вошла в кабинет Марка, закрыла за собой дверь и, заливаясь слезами, стала спрашивать его, что она делает неправильно и почему никто не принимает ее всерьез. Его бросило в жар, прошибло потом, он начал что-то бормотать, пока она не успокоилась и, вытерев глаза, не прошептала, что он – единственное, что есть хорошего в этой дурацкой конторе, и не ушла. Марк знал, что повел себя достойно, но догадался, что за всем этим кроется, допустив, что в ближайшем будущем смог бы воспользоваться ее настроением, не рискуя получить от ворот поворот.

Марк вернулся рано и сидел на кухне, дожидаясь, когда наконец-то явятся с уроков Хизер и Карен. Когда выяснилось, что обе успели поужинать в городе после незапланированной партии в теннис, Марк, с трудом сдерживаясь, сообщил Карен, что до сих пор ничего не ел, что не желает и дальше оставаться последним в перечне ее забот, что он тоже член семьи и вообще почему, черт побери, он не имеет права тоже поужинать или сыграть в теннис с Хизер?

Хизер смотрела на них из гостиной глазами полными слез, хоть ей и было велено идти в свою комнату. Карен, которая никогда ни о чем таком не задумывалась, охватили угрызения совести, и она пообещала, что все изменится. Она предложила решение: первая половина дня в субботу будет отдана под общение отца и дочки, – и признала, что вела себя как эгоистка. Ночью Марку приснилось, что стажерка и Хизер едут с ним на обед в его машине, которая мчится на огромной скорости, и что Хизер неожиданно распахивает дверь и выпрыгивает на дорогу.

На следующее утро Марк осознал, что возраст не улучшил его внешности. Шевелюра, правда, никуда не делась, но он набрал вес, а когда наконец-то сообразил, как работают весы Карен с калькулятором подкожного жира, то увидел, что его стало почти на десять килограммов больше, чем в старших классах, причем в основном за счет щек и второго подбородка. Он принял решение снова начать бегать, что принесло свои плоды: мысли о стажерке улетучились и, если не считать первых нескольких весенних дней, когда Центральный парк наводнили бледнокожие полуодетые девицы, его сексуальные позывы вообще угасли, и домой он возвращался умаявшийся и спокойный.

Главным удовольствием для него стал еженедельный выходной с Хизер. Их походы в кино, или в музей, или в магазин всегда были незабываемыми, потому что с Марком случались разные забавные приключения (например, однажды возле отеля «Плаза» ему на ногу наступила лошадь), а Хизер с ее искренней улыбкой и манерами сорванца неизменно вызывала общий восторг, и потому они редко уходили домой без какого-нибудь подарка.

Через несколько дней после прибытия в тюрьму штата Нью-Джерси Бобби прошел обязательное психологическое тестирование и тогда же, как только стала известна его польская фамилия, попал в банду местных скинхедов. В качестве посвящения его обрили под ноль и как следует избили в раздевалке после душа. Сначала он не понял, что удары кулаком, носками обуви и головой следует сносить безропотно, и попробовал дать сдачи, причем его энергия и ярость поразили нападавших. В конце концов, когда кто-то уселся ему на грудь, Бобби отрубился, но град тумаков и накал схватки заставили его по-новому ощутить собственное тело, так что, пока он был в отключке, у него случилась непроизвольная эрекция, принесшая ему настороженно-опасливое уважение и прозвище Стояк.

Общаться с членами банды Бобби не хватало терпения, тем более что главной темой их бесед было не белое превосходство, а юриспруденция. Все они считали, что сидят понапрасну, по крайней мере, их проступок – не повод держать их в заточении: они так и говорили – «держать в заточении» и вели себя еще более предсказуемо, чем те, что остались на воле. Однажды из услышанных краем уха разговоров он сделал вывод, что убей он Чи-Чи, ему бы вообще ничего не сделали, поскольку она была единственной свидетельницей, спермы он не оставил, а приводов до этого не имел, разве что из-за прогулов с бесцельным шатанием по городу и мелкими магазинными кражами. Теперь он знал: ее следовало убить, потом украсть кое-что по мелочи, чтобы это выглядело как грабеж, и выкинуть все на помойку, не пытаясь ничего сбыть, даже если бы подвернулось что-то ценное. Все остальное общение сводилось к однообразным нелепым причитаниям: Бобби устраивала здешняя еда и работа в прачечной, где иногда удавалось поваляться на теплых простынях.