Мэтью Стовер – Закон Кейна, или Акт искупления (часть 2) (страница 55)

Кулак скривился. - Она вообще из людей?

- А сейчас она человек?

- Ты знаешь, о чем я. Так давно не было людей. Во всем мире.

- Если хочешь поспорить с десятитысячелетним эльфом лично, могу подсказать, куда ехать.

- Что случилось с драным Заветом Пиришанте?

- Ты случился, - бросил Таннер. - Ну, так думает Дамон. Ты и твой приятель Ма'элКот.

- Дерьмо собачье. Кто вбросил эти измышления?

- Подозреваю, на Дамона вышли Инквизиторы и Братья-Чтецы со всего мира, они рылись в Склепах три или четыре десятка дней. Три года назад, со скромным гаком. Дата кажется знакомой, папаша? Гонг зазвенел?

Глаза плавали за сомкнутыми веками. - Раздолбать меня навыворот.

- Неужели это большой сюрприз, а? Ты мог бы заподозрить, учитывая, что самолично стал физическим Аспектом Ма'элКота.

- Думаю, я надеялся, что Завет здесь не применим.

- Потом надежды пали во прах и людям стало худо.

- Чертовски слишком верно. - Он качал головой, вздыхая. - Сказал бы мне это месяц назад, не помирал бы здесь и сейчас.

- А если бы ты сказал мне, кто ты на самом деле, месяц назад... Я бы тоже не умирал здесь. Вместо меня в горы пришли бы десять или двенадцать ударных групп. Может, с драконом. Или пятью.

- Стой. Я уже краснею от похвал.

Таннер смотрел сквозь тусклые лунные лучи, словно не был уверен, кого видит. - Ты не знал, да? И правда не знал.

- Так эти, как-их-мать, типа-полу-недо-боги - лошадиная ведьма и прочие мать-их-таки. У них есть нечто общее, кроме общей невероятности?

- Думаю, этот вопрос можешь задать себе.

- И с какого хрена я должен знать?

- Причин, думаю, нет. Кроме той, что ты один из них.

Спина прижата к холодному, мокрому от ночной росы камню, он поджидал лошадиную ведьму.

Он ушел выше по склону, подальше от Таннера. Нет смысла испытывать удачу. Потерявший сознание убийца лежал там, где упал, дыхание слабое и нерегулярное, глаза закачены, так что лунный свет отражают лишь белки. Он был совершенно уверен, что на сей раз Таннер не притворяется... но тем гаже будет оказаться неправым.

Поджидая, он пытался мысленно сложить всё воедино, но не мог. Дела стали сложнее, чем он ожидал. Чем мог представить. Он потерялся в этом. В "что" и "почему". И "когда". И даже "как". И кто, если взглянуть с другой стороны...

Тут раздалось бряцание камней и кто-то оказался у локтя. Промельком быстрее мысли рука была схвачена и выкручена под крик боли сломанного запястья, голова прижалась к камню и нож чуть не успел вонзиться в торс, выпал и звякнул о скалу.

- Чтоб тебя, не делай так! Я мог тебя убить! - зарычал он. - Скажи что-то, когда подходишь не видимая. Что угодно. "Эй, тупая задница, я здесь" вполне годится.

- Эй, тупая задница, - ответила лошадиная ведьма, - я здесь.

Он сполз по стенке. - Иисус Христос-страдалец.

Нож лежал там, где упал, тускло блестя отраженным лунным светом. Он не мог его поднять. Не мог на него смотреть. И на нее не мог. - Орбек сказал, ты зла на меня.

- Точно.

- И решила наказать тем, что дашь себя убить?

- Я пришла не наказывать, тупая задница.

- Так произносишь, будто это мое имя.

- Не оно? - Отфильтрованный облаками свет луны заставил ведовской глаз мерцать снежным опалом. - Но тебе нравится?

Он потряс головой, качая сломанную руку. - И всё это время я не мог избавиться от мыслей, как хочу увидеть тебя, а теперь не понимаю, зачем...

- Я могла бы подсказать...

- Но я тебе не поверил бы. Да, помню. Хотя это не так. Совсем наоборот.

- Я хочу сказать, - промурлыкала она, - что ты не желаешь знать.

И едва он открыл рот, чтобы напомнить - в самых цветистых и преувеличенных из доступных ему выражений - сколь невероятно утомительной она умеет быть, последнее облако разошлось, огибая луну и он смог увидеть ее улыбку, лукавый взгляд искоса, "помнишь-сколько-радостей-мы-пережили-вместе", и какой-то затвор внутри него наконец-то сломался, чуть-чуть, и часть привычной блеклой ярости начала вытекать. Как будто ее можно было просто выжать и вылить подальше.

Как будто она не была вечно ему присуща.

И, поскольку такого никогда раньше не случалось, он понял, что не знает, что делать. Он только понимал, что происходящее вовсе не плохо.

Лишь это он и смог подумать, пока луна светила в глаза. А может, выдумал позже. Когда не смотрел на нее.

- Так ладно, эх... - Он закашлялся. - Эх, привет.

- Привет.

- Рад видеть.

- Спасибо. Сказала бы еще что-то приятное, но еще зла.

- Ладно. Хм, слушай... если бы ты не злилась на меня, знала бы... Хм, может, ты расскажешь, что такое приятное хотела сказать? А? Если бы не злилась.

- Я сказала бы, что со дня нашей встречи каждый день без тебя похож на тысячу лет, а каждая ночь без тебя тянется вечно.

Он раззявил рот так надолго, что решил закрыть рукой, пока не потекла слюна. - Ух. Мм. Ну...

Он пожала плечами. - Если не хочешь знать...

- Ага, ага. Да. Мне следовало бы записать.

- Не пугайся. Начало всегда трудно.

- Кажется, ты справилась.

- Это не мое начало. И не наше начало. Только твое.

- Я, э... Я, э...

- Шшш. - Она коснулась его губ пальцем. - Поговорим потом. Сейчас работа.

- Работа? Лошадиное ведовство или еще какая хрень?

Она коснулась своего лица двумя пальцами, указав на глаза. И он понял.

"Прощение. Позволение"

- Я так и не догнал.

Он передала ему мех с водой, висевший на плече. - Вино. Прополощи рот.

Он едва сдержал мгновенное удивительное побуждение сказать, как любит ее - ибо не был уверен, верно ли это. - Хм, когда ты уже перестанешь злиться...

Она прошла мимо, не уделив ему взгляда. - Дам знать.

Он вытащил пробку и влил вино в рот. Оно было терпким и смолистым, оно разбудило поразительное множество порезов и ссадин внутри, дико заболевших, и оно было чертовски великолепным. Он сплюнул, прополоскал и еще плюнул, и продолжил, но уже не плюясь, ведь не пил почти десять дней и вполне заслужил.

Она вынула из-под туники неполную пригоршню вялых, сырых на вид листьев. В другой руке оказался кисет какого-то порошка. Она отмерила дозу, всыпав в листья, и спрятала кисет в тот же несуществующий карман, из которого достала. Вероятно, рядом были и кармашки для ножей. Покатала листья в ладонях, пока не получился темный липкий шарик. Когда шарик начал издавать мерзкий запашок, она прилепила его к скале шлепком ладони, так высоко, как могла дотянуться. - Не смотри на него прямо.

Он прикрыл глаза здоровой рукой, а вонючая лепешка заискрилась, плюясь магниево-белым пламенем. Даже сквозь ладонь глаза жгло. Когда зрение вернулось, он увидел лошадиную ведьму над Таннером, глядящим на рваную одежду и арбалет и всю кровь, ими пролитую.