Мэтью Рейли – Забег к концу света (страница 41)
В этот момент мы повернули на север вверх по Ист-Ривер и увидели мосты. Бруклинский мост все еще стоял, но полностью зарос растительностью. Манхэттенский мост был наполовину разрушен: подвесные тросы на дальней от центра стороне прогнулись и проезжая часть на том конце обрушилась в реку. Что же касается Вильямсбургского моста, то природа разрушила и поглотила обе его некогда могучие башни, и вся конструкция рухнула в реку. К счастью для нас, упавшие обломки не заблокировали путь полностью. Мы пробирались мимо фрагментов разрушенного моста, бетонных и стальных глыб гигантского размера, и наша маленькая шлюпка казалась рядом с ними совсем крошечной. Проезжая мимо Бруклина, я заметила пожар на крыше одного из складов, а рядом висело… распятое человеческое тело.
Дженни уставилась на него, открыв рот от ужаса.
– Да что же
Руководствуясь той примитивной картой, которую я взяла на лодочной пристани, мы проплыли вверх по Ист-Ривер, а затем собирались повернуть направо от мыса Лоуренс-Пойнт, на восток, по направлению к острову Райкерс, аэропорту Ла-Гуардиа и проливу Лонг-Айленд. Подходя к Лоуренс-Пойнт, я увидела отблески оранжевого света за ним, и мое сердце забилось немного быстрее. Затем мы обогнули мыс, и в поле зрения появился тюремный остров.
– Матерь божья… – ахнула я.
– Конец света наступил не для всех, – безжизненно произнесла Дженни.
В этом мертвом во всех отношениях городе тюрьма была полна света и движения. В каждой сторожевой башне горел огонь. Гремели барабаны. Темные фигуры танцевали и пили. Мне стало видно еще несколько распятых фигур на стенах, освещенных кострами. Люди в масках и с оружием патрулировали одинокий мост, соединявший остров Райкерс с берегом близ Ла-Гуардиа.
Вот о чем говорил Грифф. Чтобы пережить воздействие гамма-облака на человеческий мозг, нужно обладать невосприимчивостью к излучению – либо порожденной лекарствами, либо существующей естественным образом. Естественный иммунитет означал, что синапсы в мозгу гиперактивны или, наоборот, плохо функционируют. Под эту категорию попадали такие люди, как Грифф, а также те, кто принимал лекарства от тревоги, депрессии или посттравматического стресса. Но кроме того, по самому своему определению эта категория людей также включала большинство психопатов и социопатов на острове Райкерс.
Я выключила двигатель.
– Что ты делаешь? – прошептала Дженни.
– Я не хочу, чтобы они услышали нас или увидели наш кильватерный след, – ответила я и начала осторожно грести, перегнувшись через борт.
Нам потребовалось гораздо больше времени, чтобы миновать остров Райкерс, чем я рассчитывала. Мы прижимались к береговой линии Бронкса на севере, как можно дальше от освещенного огнем тюремного острова, и в конце концов стали использовать сиденья нашей маленькой лодки в качестве импровизированных весел. Только миновав мост Уайтстоун, я осмелилась завести мотор. Когда в этом жутком новом мире забрезжил рассвет, мы покинули Нью-Йорк, поднялись вверх по проливу Лонг-Айленд и, развернувшись в сторону восходящего солнца, направились к Убежищу на Плам-Айленд.
Глава 50
Убежище
Нам потребовалось целых два дня, чтобы добраться до Плам-Айленда. Во-первых, наша маленькая шлюпка не была самой быстроходной моторной лодкой во вселенной, а во-вторых, нам с Дженни просто нужно было выспаться. Как только мы оказались достаточно далеко от города и острова Райкерс, мы причалили к уединенной бухте рядом с государственным парком Коумсетт и там нашли прибрежный маркер фарватера – это была хижина на сваях примерно в ста метрах от берега, и она идеально подходила для сна.
Измученные от недосыпа и усталости, после стресса от долгого бегства на чистом адреналине, мы обе проспали, по моим подсчетам, почти шестнадцать часов, практически весь следующий день. Не могу сказать за Дженни, но я никогда не спала так крепко. Отоспавшись, мы провели следующую ночь и большую часть дня, двигаясь вдоль северного берега Лонг-Айленда. Было уже около четырех часов дня, когда на горизонте появился Плам-Айленд. Низкий и плоский остров вырос перед нами, поражая причудливым скоплением белых кубиков-зданий, которые выглядели одновременно как очень старые и как очень новые.
Был пасмурный день, и уже темнело. Это был тот последний фактор, из-за которого мы не торопились добраться до Плам-Айленда: я не хотела выходить на берег ночью – лучше увидеть его тайны при ярком свете дня. Убежище ждало меня двадцать два года, могло подождать и еще одну ночь.
Мы переночевали на другом маркере фарватера, дожидаясь наступления утра, а затем, как только взошло солнце, вытащили нашу маленькую лодку на берег острова.
Мы высадились на главной пристани, представлявшей собой причалы, расположенные полукругом, и пару защищавших их волнорезов. На берегу валялись разбитые лодки; рядом с ними вверх тормашками лежало несколько вертолетов. Под воздействием штормов и ураганов, что обрушивались на остров в течение двадцати лет, катера и вертолеты разнесли в щепки все причалы и лодочные сараи. Я вытащила нашу маленькую лодку на берег возле большой белой таблички, которая практически полностью заросла сорняками:
ГОСУДАРСТВЕННАЯ СОБСТВЕННОСТЬ США.
ВЫСАДКА ЗАПРЕЩЕНА
– Судя по всему, владельцы Убежища предпочли сохранить старые правительственные знаки «вход воспрещен», – прокомментировала я.
– Конечно, это же совсем не привлекает внимания к секретному гнездышку для богатых и влиятельных, – съязвила Дженни.
Мы немного прогулялись по острову, пока не подошли к самому большому комплексу строений: скоплению выкрашенных белой краской зданий размером с ангар, в которых когда-то располагался исследовательский центр по изучению болезней животных.
Здания стояли фасадами на север, а сам комплекс был просто огромен. Те его особенности, которые некогда сдерживали распространение болезней животных, были хитроумно использованы для того, чтобы позволить людям выживать в течение длительного времени: резервуары для воды, дизельные генераторы, жилые помещения и, что немаловажно, герметичные помещения для хранения пищи. Он представлял собой идеальное убежище для немногих избранных, чтобы переждать гамма-облако. А потом я заметила разрушения.
– Существование этого гнездышка, – сказала я, – перестало быть секретом.
Белые здания находились в плачевном состоянии, но не бури и ураганы стали тому виной. Стены были испещрены сотнями пулевых отверстий. Обугленные, развороченные взрывом участки стен указывали на использование гранат или взрывчатки. Здесь произошло сражение, и весьма крупное. Между зданиями комплекса и водами пролива пролегал небольшой участок земли, заросший травой по пояс. Через мгновение мой взгляд наткнулся на десятки обвитых растениями маленьких лодок, похожих на нашу. В густых зарослях на берегу лежали весельные шлюпки, моторные катера, всевозможные суденышки, также пострадавшие от многолетнего воздействия погоды. Стало понятно, откуда они там взялись.
– Люди узнали про Убежище, – сказала Дженни. – Они тоже хотели попасть внутрь, вот и пробивались с боем.
Я молча кивнула, представив себе эту сцену: дюжина богатых семей – все еще в костюмах от Армани и сверкающих драгоценностях – наблюдают, как армада бедняков штурмует берег в своих утлых лодочках, словно морской десант вторжения. Бросив последний взгляд на полоску земли, я вошла в ближайшее здание.
Пулевые отверстия в стенах, разбитые окна, свисающие с потолка лампы дневного света, кровавые пятна на полу. Мы с Дженни молча пробирались через развалины, пока не добрались до здания, где располагались жилые помещения. Двери, ведущие в них, были изготовлены из толстой стали и снабжены резиновыми уплотнителями. Кроме того, в каждой имелось герметичное окно-иллюминатор из двойного закаленного стекла. Таблички с фамилиями на дверях обозначали, кто должен был жить в соответствующем помещении. Я заглянула в иллюминаторы, и мне стало видно, каким образом умерли богачи. Не имея возможности проникнуть в укрепленные герметичные помещения, нападавшие перекрыли доступ воздуха, и люди, находившиеся внутри, задохнулись. Как я это поняла? По надписям на окнах-иллюминаторах, сделанных кровью или губной помадой:
НА ВАШИ ДЕНЬГИ НЕ КУПИТЬ ВОЗДУХ!
СДОХНИТЕ СО ВСЕМИ, БОГАТЫЕ УБЛЮДКИ!
Мне было трудно решить, что ужаснее: вид семей миллионеров, оказавшихся в ловушке и медленно задохнувшихся в герметичных камерах, за которые они заплатили целое состояние, или кристальная ненависть бедных, которые их нашли. Полагаю, именно так выглядела французская революция.
Наконец я нашла первые апартаменты из тех, которые искала. Табличка на двери гласила:
АЛЛЕНЫ
Дверь в помещение, отведенное для нашей семьи, была открыта, но в нем было пусто. Ни тел, ни надписи на стене от Рэда. Даже чемодана не было видно. Я знала, что моя мама и Тодд не добрались до Убежища, но в записке брата говорилось, что он направляется сюда. Я начала впадать в отчаяние. Мне нужен был какой-то знак, свидетельство того, что он добрался. А потом я увидела, что в дальнем углу комнаты одиноко валяется знакомый бейсбольный мяч из Грейсленда. Подняв этот аляповатый мяч, я развернула его и увидела улыбающееся лицо Элвиса Пресли и надпись, сделанную черным маркером. Почерком Рэда на мяче было выведено: «Уехал в любимый пляжный домик папы».