Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 85)

Но даже в таких страшных обстоятельствах поразительное присутствие духа сохранил Зади, поразительное мужество, проворство и мастерство проявил он, защищаясь от чудовищной твари. Твердой рукой выхватив кинжал, старый индус принялся наносить удар за ударом между непробиваемыми чешуями врага, с непостижимой ловкостью выискивая наиболее уязвимые места. В конце концов он ухитрился нанести такую глубокую рану, да в таком удачном месте, что анаконда, казалось, совершенно обезумела от боли и ярости: внезапно она распустила свои кольца и, обвив Зади одним только концом хвоста, мощным броском отшвырнула несчастного далеко в густые заросли – так случайно схвативший жгучую крапиву человек резко откидывает ее прочь от себя. Сама же змея стремительно отступила в свое укрытие под пальмовой кроной, где провела несколько времени без всякого движения, прежде чем вновь занялась своими воздушными играми, правда уже не обнаруживая прежней резвости.

Мои душевные муки не поддаются описанию! Несчастного Зади нигде не было видно! Что с ним стало? Скончался ли он при страшном ударе о землю? Или сию вот минуту бьется в предсмертной агонии? Я не видел никакой возможности спасти старика, но мне казалось бесчеловечным и неблагодарным бросить его на произвол судьбы, не исчерпав предварительно все доступные средства помощи. Движимый такими необоримыми чувствами, я выбежал из дома и поспешил к холму тем же путем, каким недавно шел Зади и который было легко проследить по примятой росистой траве. Вдобавок анаконда швырнула индуса как раз в ту сторону, куда вели следы, и представлялось вполне вероятным, что заросли будут надежно укрывать меня на всем моем пути до места, где он умирает. В пылу волнения и надежды я совсем забыл о чрезвычайной опасности своего предприятия, одна мысль о котором еще сутки назад повергла бы меня в трепет ужаса. Поистине, бурные эмоции сообщают человеческой душе силу, возвышающую ее над самой собой, и дают ей мужество встретить опасность и даже смерть, не дрогнув ни единой фиброй.

Внезапно мой слух привлекло какое-то слабое бормотание! Оно доносилось из зарослей неподалеку! Я напряженно прислушался. О святые небеса! То был голос Зади! Не теряя ни секунды, я бросился туда. Услышав мои шаги, старик открыл глаза, казалось уже смеженные вечным сном. Когда я опустился на колени с ним рядом, он узнал меня, и тень улыбки тронула его губы.

– Вот, возьмите, – прошептал он, с трудом поднимая руку. – Благодарение Богу, что я могу таким образом вознаградить вас за вашу доброту… Даже в змеиной хватке я крепко держал бумагу… Вот, возьмите, возьмите!..

Преданный старик протягивал мне письмо, за которое так дорого заплатил.

– Прошу, прочитайте вслух! – продолжал он. – Скорее, скорее, пока я снова не лишился чувств… теперь уже навеки… Дайте мне, по малой мере, удовлетворение узнать, чего хотел от меня мой хозяин! Увы, увы! Теперь вам придется вызволять его в одиночку!

– И я вызволю, не сомневайся, о благородное сердце! – ответил я, пытаясь поднять старика с земли. – Но первая моя помощь будет оказана тебе.

Напрасно Зади просил меня оставить его на волю судьбы. Не обращая внимания на уговоры и мольбы, я кое-как взвалил страдальца на плечи и, шатаясь под тяжестью ноши, приложил все усилия к тому, чтобы поскорее отойти на более или менее безопасное расстояние от павильона. С трудом мне удалось возвратиться на открытую местность. По счастью, кто-то из прислуги заметил нас из окна и поторопился пособить мне с моей печальной ношей. Наконец общими стараниями мы благополучно донесли Зади до дома и уложили на диван. Он опять находился на грани беспамятства, но действенное сердечное лекарство, незамедлительно в него влитое, восстановило его силы в достаточной мере, чтобы он остался в сознании.

Обследование показало, что руки-ноги у него целы. Но он получил жестокие ушибы при падении, и грудная клетка у него была сокрушена смертельными объятиями гигантской змеи. Бедняга не мог и пальцем пошевелить; его плачевное состояние вызвало бы жалость даже у самой бесчувственной натуры. Что же до меня, то я едва не сломился духом от такого вот дополнения к общему бедствию, усугублявшемуся с каждой минутой. Теперь я был единственным человеком, в чьи руки Провидение вверило жизни трех несчастных созданий! Никогда еще смертный не возносил к Небесам молитвы с таким пылом и таким неистовым рвением, с каким я молил Бога благодатью своей помочь мне в выполнении столь трудной и столь священной миссии!

Зади же, казалось, совершенно забыл о себе, о пережитых страшных опасностях и нынешних телесных муках. Он просил меня не тратить время на попытки облегчить его страдания и уверял, что письмо дорогого хозяина станет целительным бальзамом для его ран. Уступив настойчивым просьбам старика, я приготовился прочитать письмо, но при виде знакомого почерка слезы навернулись на моих глазах, и я лишь с трудом разобрал следующие слова:

«О, я хорошо вас понимаю, возлюбленные мои друзья! Ваши голоса, а прежде всего ваши неустанные, отчаянные старания освободить меня свидетельствуют, что вы рядом, что вы сострадаете мне и не щадите усилий для моего спасения! Увы, усилия ваши останутся напрасными! Смерть уже заключила меня в свой темный круг. Я уже попрощался с жизнью. В атмосфере, отравленной ядовитыми испарениями, непрестанно исходящими из пасти чудовища, долго мне не продержаться. Я умираю смиренно. Но не отягчайте мой последний тяжелый час страхом, что в своем стремлении помочь мне вы навлечете на себя погибель. Всем святым на свете заклинаю вас: предоставьте меня моей несчастливой судьбе и бегите – ах! – бегите подальше отсюда! Это моя последняя, моя единственная, моя самая страстная просьба! Эверард! Ах! Бедная моя жена! Не оставляйте мою Луизу, Эверард!»

Холодная дрожь пробрала меня до самых костей: известие о ядовитом воздухе лишило нас последней жалкой надежды, что в конце концов анаконда утомится тщетным ожиданием и уползет прочь, позволив Сифилду покинуть убежище. Теперь из письма стало ясно, что он погибнет задолго до того, как такое произойдет! Нашего друга либо спасет немедленная помощь, либо уже ничто не спасет! Зади разрыдался, и собственное мое горе усугубилось от мысли, что я невольно причинил новую боль верному сердцу. У меня просто душа разрывалась при виде столь безудержных проявлений печали. Внезапно старик испустил вопль, да такой громкий, что все вздрогнули.

– Нет! Нет! – восклицал он в сильнейшем возбуждении. – Нет! Он не распрощается с жизнью навеки! Еще есть способ!.. О я несчастный! Проклятья, вечные проклятья на мою старую голову, что я не вспомнил раньше! Ведь я мог бы спасти хозяина! Мог бы спасти! Если бы только я сообразил сразу, он был бы сейчас в безопасности! А теперь слишком поздно! Он обречен умереть, и все из-за моей глупости!

– Бога ради, старик, объяснись толком! – вскричал я. – Ты же видишь, наши посланники все еще не возвратились из Коломбо! Каждая потерянная секунда может стать роковой! Если ты действительно знаешь способ помочь Сифилду, скажи мне! Не медли же, говори! Какой способ ты разумеешь?

– Поздно! Слишком поздно! – повторил Зади. – Никто, кроме меня, не смог бы довести дело до конца. Но вот я лежу здесь, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой, а никто другой не возьмется за такую отчаянную задачу!

– Способ, Зади! Способ! – потребовал я, почти обезумев от волнения.

– Ну что ж… – продолжал старик, часто прерывая свою речь стонами. – Как я уже упоминал, анаконда – самая прожорливая тварь в природе. Она непобедима, покуда возбуждена голодом, но, когда она пресыщается пищей, одолеть ее может даже ребенок: тогда отяжелелая от неумеренной трапезы змея утрачивает гибкость сочленений, теряет всю свою неутомимую резвость и погружается в неподвижное сонное оцепенение.

– Добрый, славный старик! – страстно воскликнул я, воодушевленный надеждой, которую его слова заронили в мою душу. – Верно ли то, что ты говоришь? Если бы мы сумели досыта накормить змею…

– Мой хозяин был бы спасен, – подтвердил Зади. – Но дело это смертельно опасное – и кто ж на него решится? Ах, будь только мои старые конечности такими, как два часа назад! Сумей только я сдвинуть прочь страшный груз, что давит мне на грудь и не дает дышать свободно!..

– Если я прав в своей догадке, – перебил я, – тогда бы ты подогнал к анаконде животного, предназначенного ей в пищу?

– Все стадо! Все стадо! – выкрикнул старик и упал на подушки, обессиленный волнением. – Эта мысль… – слабым голосом заговорил он после краткой паузы, – эта мысль с самого начала явилась мне в голову, но я по дурости своей посчитал затею невыполнимой: ведь из-за гибельной чумы, в последнее время свирепствовавшей в округе среди скота, всех животных пришлось перегнать отсюда в другую часть острова, и сейчас они слишком далеко, чтобы можно было успеть пригнать их обратно и использовать для спасения хозяина. А потому я в отчаянии выбросил из головы этот план. Но теперь, когда у меня нет сил его выполнить, я вдруг вспомнил!

– Что? Что ты вспомнил? – спросил я, задыхаясь от нетерпения.

– Вы же хорошо знаете ван Деркеля, богатого голландца, чье поместье граничит с нашим? На свете не сыскать другого такого упрямца. И поскольку ван Деркель как-то заявил, что наши страхи перед чумой беспочвенны, теперь он из чистого упрямства отказался перегонять свой скот вместе с соседским. Все стадо остается там в поместье, и легко можно было бы… но поздно, уже слишком поздно! Никто, кроме верного слуги, не отважился бы…