Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 156)

Андреас (гневно и решительно). Абеллино умрет.

Абеллино. И вы способны без слез смотреть на то, как нежная голубка истекает кровью у ваших ног? Прочь, варвар! Вы никогда не любили Розабеллу так, как она того заслуживает. Она более не ваша. Она моя – она принадлежит Абеллино!

Он поднял девушку с пола и прижался губами к ее побелевшим губам:

– Розабелла, ты моя, и одна лишь смерть нас разлучит. Ты любишь меня так, как я мечтал, чтобы меня любили; я благословен сверх всякой меры и готов бросить вызов самому року. Что ж, за дело.

Он вернул Розабеллу, почти бесчувственную, в объятия Камиллы, а потом вышел на середину зала и недрогнувшим голосом обратился к собравшимся:

– Венецианцы, вы задумали свершить надо мною суд; нет для меня надежды на помилование. Что ж, поступайте, как вам угодно, но, прежде чем вы, синьоры, вынесете мне приговор, я возьму на себя смелость вынести его некоторым из вас. Как известно, вы считаете меня убийцей Конари, убийцей Паоло Манфроне и убийцей Ломеллино. Я этого не отрицаю. Но известны ли вам высокородные синьоры, которые заплатили мне за то, чтобы я пустил в дело свой кинжал?

С этими словами он поднес к губам свисток и свистнул – двери тут же распахнулись, вбежала стража; главари заговора и глазом моргнуть не успели, как их обезоружили и связали.

– Стерегите их на совесть, – громовым голосом обратился Абеллино к стражникам. – Все указания вам отданы. Благородные венецианцы, взгляните на этих злодеев: именно по их вине лишились вы троих своих сограждан. В этих смертях я обвиняю одного, другого, третьего, четвертого, а добрый мой друг кардинал имеет честь быть пятым.

Обвиняемые стояли недвижно, совершенно ошеломленные; их выдавало смятение, отразившееся на лице; было видно, что обвинение небезосновательно, и никто не решился возразить Абеллино.

– Что бы это могло значить? – спрашивали друг у друга сенаторы в изумленном смятении.

– Это хитроумная уловка! – сумел наконец выдавить из себя кардинал. – Поняв, что от наказания ему не уйти, негодник этот пытается из чистой злокозненности впутать и нас в свои дела.

Контарино (оправившись от испуга). Низменностью своей жизни он превосходит всех прочих злодеев, а теперь решил превзойти их еще и низменностью своей смерти.

Абеллино (величественно). Помолчи. Мне все известно про ваш заговор, я видел список ваших требований и прекрасно осведомлен обо всех подробностях; прямо сейчас, во время нашего разговора, стражи порядка, следуя моим указаниям, арестовывают синьоров с белой ленточкой на рукаве, тех, что этой ночью собирались поднять в Венеции мятеж. Помолчи, ибо защищаться бесполезно.

Андреас (изумленно). Абеллино, что все это значит?

Абеллино. Это значит одно: Абеллино раскрыл и предотвратил заговор против Венецианской республики и покушение на жизнь самого дожа! В отплату за ваше великодушное решение отправить его через несколько часов в мир иной, браво спас вас от того же самого.

Витальба (обвиняемым). Благородные венецианцы, обвинения серьезны, а вы молчите.

Абеллино. Это говорит об их благоразумии, ибо им не поможет никакая защита. Их соратники уже обезоружены и помещены в отдельные камеры государственной тюрьмы. Навестите их там – и вы узнаете все подробности. Вы, полагаю, уже поняли, что стражу под дверями зала я выставил не для того, чтобы поймать страшного браво Абеллино, а для того, чтобы обезопасить вас от этих героев. А теперь, венецианцы, сравните их поведение с моим. Я, рискуя жизнью, спас Республику от уничтожения. В облике браво я дерзал появляться на сборищах этих отъявленных негодяев, которые намеревались кинжалами своими повергнуть Венецию во прах. Ради вас я терпел непогоду, дождь, стужу и зной; пока вы спали, я оберегал ваш покой. Только моими усилиями Венеция смогла сохранить прежнее политическое устройство, а вы – свои жизни; так неужели же я не заслужил награды за свои услуги? Все это я совершил ради Розабеллы с Корфу, но вы отказываетесь отдать мне мою суженую? Я спас вас от погибели, спас честь ваших жен, а ваших невинных детей от ножей убийц. О венецианцы! И вы готовы отправить меня на эшафот? Взгляните на этот список! Из него видно, сколь многие из вас истекли бы кровью в нынешнюю ночь, не спаси их Абеллино; взгляните на злодеев, которые выпустили бы из вас эту кровь! Или не читается в каждой черте их лиц, что Небеса и их собственная совесть уже вынесли им приговор? Издали ли они хоть звук в свое оправдание? Обозначили ли хоть одним движением головы, что мои обвинения лживы? Но сейчас истинность моих слов станет еще очевиднее!

Он повернулся к заговорщикам.

– Послушайте! – сказал он. – Первый из вас, кто скажет всю правду, будет помилован. Это вам обещаю я, браво Абеллино!

Заговорщики безмолвствовали. Но вот Меммо прянул вперед и, трепеща, припал к ногам дожа.

– Венецианцы! – воскликнул он. – Абеллино сказал вам правду.

– Ложь, ложь! – хором воспротивились заговорщики.

– Молчать! – громовым голосом возгласил Абеллино, и возмущение, пылавшее во всех его чертах, повергло присутствовавших в ужас. – Молчать, говорю! Выслушайте меня – точнее, выслушайте призраков моих жертв. Явитесь, явитесь! – воскликнул злодей громче прежнего. – Час настал!

Он снова дунул в свисток. Двустворчатые двери распахнулись, за ними стояли многократно оплаканные друзья дожа – Конари, Ломеллино и Манфроне.

– Нас предали! – возопил Контарино, выхватил спрятанный кинжал и по рукоять вонзил его себе в грудь.

Какая буря восторга разразилась в зале! Слезы струились по седой бороде Андреаса – он кинулся в объятия вновь обретенных друзей; слезы оросили щеки почтенных членов триумвирата, которые в очередной раз обняли колени своего повелителя, друга, брата. Славные люди, герои – Андреас уже не надеялся увидеть их до того дня, когда суждена им встреча на Небесах, и теперь дож благодарил Небеса за то, что они даровали им встречу на земле. Четверо друзей, узнавшие цену дружбы на первой заре юности, сражавшиеся бок о бок в зрелости и теперь собравшиеся вместе в старости, с особой силой ощущали взаимную приязнь. Все зрители с единодушным интересом наблюдали эту сцену, и слезы добрых старых сенаторов мешались со слезами, которые проливали воссоединившиеся главы города. В этот миг счастливого помрачения все думали только про Андреаса и его друзей; никто даже и не заметил, что стража устранила из зала самоубийцу Контарино и других заговорщиков; никто, кроме Камиллы, не смотрел на Розабеллу, которая упала, рыдая, на грудь прекрасного браво и повторяла снова и снова:

– Абеллино, так ты не убийца!

Наконец все понемногу пришли в себя, огляделись, и первые сорвавшиеся с сотен уст слова были таковы:

– Слава тебе, спаситель Венеции!

Имя Абеллино заметалось под сводами зала, сопровождаемое множеством благословений.

Сам же Абеллино, которого еще час назад это собрание приговорило к виселице, стоял с невозмутимостью и достоинством бога перед восторженными зрителями; с полной безмятежностью взирал он на тех, кого спас от гибели, а время от времени его взор останавливался с обожанием на женщине, чья любовь стала ему наградой за все подвиги.

– Абеллино! – произнес Андреас и, подойдя к браво, протянул ему руку.

– Я не Абеллино! – ответил тот с улыбкой и почтительно поднес руку дожа к губам. – Но я и не Флодоардо из Флоренции. По рождению я неаполитанец, имя мое Розальво. После гибели моего заклятого врага князя Мональдески у меня нет больше нужды скрывать истину!

– Мональдески? – встревоженно повторил за ним Андреас.

– Ничего не бойтесь, – продолжил свою речь Розальво. – Да, Мональдески действительно пал от моей руки, но пал в честном бою. Кровь, запятнавшая его меч, вылилась из моих жил, и в последние минуты, когда он еще был в ясном уме, в нем заговорила совесть. Перед тем как умереть, он записал в своей тетради свидетельство о том, что я неповинен в тех преступлениях, которые он выдумал, руководствуясь своей неприязнью, дабы меня очернить; кроме того, он разъяснил мне, как я могу вернуть себе имущество, которого лишился в Неаполе, и восстановить свою честь. Все эти меры уже приняты, жители Неаполя уже оповещены о тех кознях, с помощью которых Мональдески добился моего изгнания, равно как и о многочисленных хитростях, к которым он прибег с целью меня погубить: эти хитрости заставили меня надеть маску и никогда не появляться в собственном обличье. После долгих скитаний судьба привела меня в Венецию. Внешность свою я изменил так умело, что не боялся опознания, страшился лишь (небезосновательно), что умру на улице от голода. Случай свел меня с бандитами, которые в тот момент чувствовали себя властителями Венеции. Я по собственной воле вступил в их ряды – отчасти с мыслью очистить Республику от присутствия этих негодяев, отчасти в надежде познакомиться через них с более родовитыми злодеями, которые брали их себе на службу. Меня ждал успех. Бандитов я предал в руки правосудия, а главаря их заколол прямо на глазах у Розабеллы. После этого я остался единственным браво в Венеции. Все кознодеи вынуждены были обращаться только ко мне. Я выяснил, что троих друзей дожа замыслили предать смерти, и, дабы заручиться полным доверием своих сообщников, вынужден был убедить весь город в том, что они пали от моей руки. Составив свой план, я немедленно изложил его Ломеллино. Он единственный был моим конфидентом. Он представил меня дожу в качестве сына покойного друга, снабдил меня ключами от общественных садов, доступ в которые имели только Андреас и его ближайшие друзья, – таким образом мне не раз удавалось уходить от погони; он показал мне несколько тайных проходов во дворце, через которые я мог незаметно проникать даже в опочивальню самого дожа. Когда Ломеллино пришло время исчезнуть, он не только с готовностью скрылся от мира в убежище, о существовании которого знали только мы с ним, но и убедил Манфроне и Конари к нему присоединиться – до того момента, когда счастливое завершение сегодняшней авантюры позволило мне вернуть им всем свободу. Бандиты истреблены, заговорщики закованы в цепи, планы мои осуществились; а теперь, венецианцы, если вы по-прежнему считаете, что браво Абеллино этого заслуживает, можете, как надумаете, вести его на эшафот.