Мэтью Льюис – Монах. Анаконда. Венецианский убийца (страница 145)

Ломеллино вышел.

Андреас. Что ж ты больше не танцуешь, дитя мое?

Розабелла. Я утомилась, а кроме того, меня удерживает любопытство – очень хочется взглянуть на этого Флодоардо, который, по словам Ломеллино, заслуживает столь щедрых похвал. Сказать вам правду, дражайший дядюшка? Мне кажется, что я с ним уже знакома. В зале был человек в маске и греческой тоге, внешности столь поразительной, что ему никак не удавалось смешаться с толпой. Даже самый невнимательный взгляд сразу бы вычленил его из тысячи. Высокая худощавая фигура, с грацией в каждом движении, а танцует он почти безупречно.

Андреас (улыбаясь и грозя ей пальцем). Ах, дитя, дитя!

Розабелла. Нет, милейший дядюшка, я лишь отдаю ему должное; совершенно не исключено, что грек и флорентиец – две разные персоны, однако, если верить описанию Ломеллино… О! Взгляните, дядюшка, взгляните вон туда; клянусь жизнью, это и есть тот грек!

Андреас. И с ним Ломеллино, они приближаются! Розабелла, твоя догадка верна.

Едва дож договорил, как в зал вошел Ломеллино в сопровождении рослого молодого человека в роскошном греческом наряде.

– О повелитель, – обратился к дожу Ломеллино, – дозвольте представить вам графа Флодоардо, который смиренно просит вашего покровительства.

Флодоардо обнажил голову в знак почтения, снял маску и низко склонился перед знатным властителем Венеции.

Андреас. Я слышал, вы пожелали поступить на службу Республике?

Флодоардо. Таково мое устремление, если ваша светлость сочтет меня достойным подобной чести.

Андреас. Ломеллино отзывается о вас крайне лестно; если то, что он говорит, правда, как так вышло, что вы не желаете послужить собственной родине?

Флодоардо. Причина в том, что моей родиной не управляет Андреас.

Андреас. Насколько я понял, вы намереваетесь отыскать логово бандитов, которые в последнее время заставили венецианцев пролить столько слез?

Флодоардо. Если ваша светлость сочтет меня достойным своего доверия, я готов поручиться головой за то, что доставлю их в руки ваших подчиненных, причем без промедления.

Андреас. Для иноземца это задача нелегкая. Мне любопытно будет узнать, сдержите ли вы свое слово.

Флодоардо. Вот и отлично. Завтра, в крайнем случае послезавтра я выполню свое обещание.

Андреас. И вы даете его с такой решимостью? Но известно ли вам, юноша, сколь опасная это задача – застать этих преступников врасплох? Их никогда не удается найти там, где их ждут, они постоянно оказываются в самых неожиданных местах; они одновременно и нигде, и везде. В Венеции нет ни единого закоулка, незнакомого нашим шпионам, все они давно обшарены, и тем не менее усилия нашей полиции тщетны – никто не в состоянии отыскать, где они скрываются.

Флодоардо. Мне все это известно, и знание это меня радует, ибо дает мне возможность доказать венецианскому дожу, что действую я не так, как обыкновенный авантюрист.

Андреас. Исполните же свое обещание и дайте мне об этом знать. На данный момент закончим разговор, ибо никаким неприятным мыслям не дóлжно затмевать радость, которой посвящен этот день. Розабелла, не хочешь ли ты присоединиться к танцу? Граф, поручаю вам ее.

Флодоардо. В жизни еще мне не доверяли подобного сокровища.

Во время разговора Розабелла стояла, облокотившись на спинку дядюшкиного кресла. Она повторяла про себя слова Ломеллино: «Увидеть Флодоардо и не полюбить его так же сложно, как увидеть рай и не захотеть в него войти», она смотрела на юношу и понимала, что Ломеллино не преувеличил. Когда дядя попросил Флодоардо сопроводить ее в танцевальный зал, щеки ее залил нежный румянец и Розабелла засомневалась, принять или отклонить руку, которую ей немедленно предложили.

А должен вам сказать, прекрасные мои дамы, подозреваю я, что немногим из вас удалось бы повести себя в подобной ситуации сдержаннее, чем Розабелла. Дело в том, что телосложение Флодоардо, равно как и его лицо, которое, казалось, служило проводником в сердца всех, кто в это лицо вглядывался, и черты его, вылепленные столь тонко, что если бы некий ваятель решил представить образец мужской красоты, ему не понадобилось бы ничего добавлять или исправлять, – все это будто бы твердило в полный голос: «В груди этого юноши бьется сердце героя». Ах, дамы, любезные мои дамы, воистину подобный мужчина способен внести смятение в мысли и чувства бедной юной барышни – нежной, ни о чем не подозревающей!

Флодоардо взял руку Розабеллы и повел девушку в танцевальный зал. Здесь объединились роскошь и веселье, под сводами металось эхо звуков музыки, пол содрогался под ногами множества танцоров – тысячами прелестных групп отражались они в бесчисленных подвесках сияющих люстр. Флодоардо и Розабелла не проронили ни слова, пока не дошли до дальнего конца огромного зала. Здесь они остановились возле открытого окна. Прошло несколько минут – они не обменялись ни словом. Иногда они смотрели друг на друга, иногда на танцоров, иногда на луну, а потом опять забывали друг про друга, про танцоров, про луну и полностью погружались в свои мысли.

– Ах, синьорина, – заговорил наконец Флодоардо, – можно ли представить себе горшее несчастье?

– Несчастье? – повторила Розабелла, вздрогнув; она будто бы пробудилась ото сна. – Какое несчастье, синьор? Кто несчастен?

– Тот, кому рок судил наблюдать эти элизийские радости, но никогда в них не участвовать. Тот, кто, умирая от жажды, видит перед собой полную чашу, но знает, что она предназначена не ему.

– А вы, синьор, и есть этот изгнанник из элизия? Вы тот жаждущий, что стоит рядом с чашей, наполненной для другого? Так вы предлагаете мне трактовать ваши слова?

– Вы трактуете их совершенно верно; а теперь скажите мне, дивная Розабелла, или я не несчастен?

– А в чем заключен тот элизий, в который вам не суждено войти?

– Элизий там, где Розабелла. Я вас не обидел, синьорина? – сказал Флодоардо и с почтительной нежностью взял ее за руку. – Вас смущает подобная откровенность?

– Вы уроженец Флоренции, граф Флодоардо. Здесь, в Венеции, нам не по душе подобные комплименты, – по крайней мере, они не по душе мне, и я уж всяко не хочу слышать их от вас.

– Клянусь жизнью, синьорина, я говорю то, что думаю! В словах моих нет ни грана лести.

– Смотрите, в зал вошел дож, а с ним Манфроне и Ломеллино; они станут искать нас среди танцующих. Встанем же в круг!

Флодоардо молча последовал за ней. Начался танец. О небеса! Сколь упоительно выглядела Розабелла, скользившая по залу под звуки прекрасной музыки в паре с Флодоардо! Сколь изумительно выглядел Флодоардо – легче пуха парил он в танце, а сияющие глаза его не видели ничего, кроме Розабеллы!

Он так и не надел маски и не покрыл голову; но все глаза оторвались от шлемов и наколок, пусть те помавали перьями и блистали самоцветами, и устремились к черным, как вороново крыло, кудрям Флодоардо, вольготно разметавшимся в воздухе. Со всех концов долетал восхищенный шепот, но те, о ком шептались, ничего не замечали. В тот момент ни Розабелле, ни Флодоардо не хотелось, чтобы им аплодировали, – им хотелось аплодировать лишь друг другу.

Глава II

Чужак из Флоренции

Со дня празднества во дворце у дожа прошло два дня. На второй день Пароцци сидел у себя в покоях, в обществе Меммо и Фальери. Свечи горели тускло, снаружи низко нависли тяжелые тучи; в душах молодых распутников воцарились мрак и уныние.

Пароцци (после долгого молчания). Вы что там, задремали оба? Эй, Меммо, Фальери, наполните кубки!

Меммо (равнодушно). Ну, чтобы доставить тебе удовольствие… но вино мне нынче не в радость.

Фальери. Мне тоже. У него вкус уксуса, хотя само по себе вино недурное: портит его лишь наше расположение духа.

Пароцци. Чтоб было пусто этим мерзавцам.

Меммо. Кому, бандитам?

Пароцци. Их нигде ни следа. От досады хочется кого-нибудь убить.

Фальери. А время-то уходит, нами того и гляди займутся, и сидеть нам тихонько в венецианских государственных тюрьмах, под насмешки граждан, да и нас самих. Хочется плоть на себе рвать от исступления.

(Общее молчание.)

Пароцци (яростно ударяя кулаком по столу). Флодоардо, Флодоардо.

Фальери. Через час-другой у меня аудиенция у кардинала Гонзаги – и какие новости прикажете ему сообщить?

Меммо. Ну-ну, вряд ли Контарино так долго отсутствует без причины; уверяю тебя, он появится и хоть чем-то нас порадует.

Фальери. Куда там! Клянусь спасением души, он сейчас лежит у ног Олимпии, позабыв про нас, Республику, бандитов и самого себя.

Пароцци. И что, никто из вас ничего не знает про этого Флодоардо?

Меммо. Как и о том, что произошло на дне рождения Розабеллы.

Фальери. Ну, одну вещь я о нем все-таки знаю: Пароцци испытывает к нему ревность.

Пароцци. Я? Просто смех! Да Розабелла может отдать свою руку хоть германскому императору, хоть венецианскому гондольеру – я и ухом не поведу.

Фальери. Ха-ха-ха!

Меммо. Одно невозможно отрицать, несмотря на зависть: Флодоардо – первый красавец во всей Венеции. Сомневаюсь, что в городе найдется хоть одна женщина, способная против него устоять.

Пароцци. Я бы и сам в этом усомнился, будь женщины такими же безголовыми, как и ты, то есть склонными смотреть лишь на шелуху, а не на скрытое в ней зерно…

Меммо. Женщины, к великому моему сожалению, обычно так и поступают…

Фальери. Насколько я понял, старина Ломеллино в очень тесных отношениях с этим Флодоардо. Говорят, он близко знал его отца.